– О, – показал крепкие зубы адвокат, – при анаксах и первых императорах любое, сколь угодно правое, вооруженное выступление сначала давили, а потом разбирались. При этом в позднегальтарский период случалось, что мятежи поднимали с одной-единственной целью – привлечь внимание анакса к безобразиям в провинциях. Пару раз это себя оправдало: мятежникам оторвали головы, но их требования удовлетворили. В последнем особенно преуспел сын Эрнани Святого Анэсти Гранит. С благословения святого Адриана, разумеется.
– Значит, измена законному государю каралась смертью и только смертью, – кивнул Робер. – Что ж, я так и думал.
– Измена законному государю? – юрист страдальчески вздохнул. – Мой герцог, такой статьи в законах анаксии не было и быть не могло. Измена государству место имела, а измена личности монарха – нет. Разумеется, речь шла о монархе действующем, но таковым в нашем случае является Фердинанд, а ему изменил кто угодно, только не Алва.
Таким образом, мы вновь упираемся в сравнение статусов и прав Фердинанда Оллара и Альдо Ракана, где обвинители изначально были обречены на полный разгром. Кракл и Феншо в своем усердии не приняли в расчет, что обвиняемый заявит о незаконности притязаний Ракана. Кортней и Фанч-Джаррик умнее, но им пришлось бежать по болоту в чужих сапогах. Вы меня понимаете?
– Почти. – Робер сам не понял, когда увлекся юридическими тонкостями. – Если признать Фердинанда завоевателем, то судить его не за что, сдался и сдался. С ним следует обращаться как с пленным хорошего происхождения, но Алва, будучи коренным талигойцем, получается пособником захватчика.
На лице собеседника проступила блаженная улыбка.
– Обвиняя Воронов в пособничестве захватчикам-Олларам, – пояснил мэтр, – вы подписываете приговор себе и своему государству. Потому что выходит, что виновна вся страна поголовно. Разумеется, кроме тех, кто участвовал в мятежах. И что прикажете делать? Судить всех, живых и мертвых? Ах, не всех? Но тогда любой обвиняемый может сослаться на процветающего соседа.
– Мэтр, – совершенно искренне произнес Эпинэ, – готовить и вести процесс следовало вам, а никак не Краклу. Даже с помощью Джаррика.
Адвокат с достоинством наклонил голову, без сомнения, он знал себе цену.
– Кракл – неуч, а знания Фанча как шкура у леопарда. Пятнами. Что-то он изучил отменно, но достаточно шагнуть в сторону, и нарываешься на полное невежество. Вам не кажется, что на столе появилась крыса?
– Кажется, – Эпинэ сгреб в охапку негодующего приятеля. – Это Клемент, я его отбил у кота.
– Это делает вам честь, – мэтр Инголс обмакнул в соус кусок хлеба и положил на край стола. Клемент расценил это как приглашение и задергался, пытаясь освободиться. Робер разжал пальцы, и его крысейшество потопал к подношению.
– Он, я вижу, немолод, – палец адвоката указал на седину, – кстати, в Гальтаре держали ручных крыс. Они отгоняли диких. Считается, что чуму в Варасту занесли домашние любимцы: заразились от степных ежанов, а те, в свою очередь, переели холтийских сусликов.
– Из обвинительного акта изъяли все, связанное с Варастой и Золотым Договором, – вернулся к прерванному разговору Эпинэ, – по настоянию Посольской палаты.
– Естественно, ведь ни один закон не был нарушен, а все разговоры о жестокости отметаются прецедентами Дриксен и Марагоны, Уэрты и Алата, Гайифы и внутренней Клавии. Более того, согласно законам анаксии, хотя мой несостоявшийся подзащитный вряд ли имел в виду это, затопление долины Биры полностью правомочно. Древние всерьез полагали, что власть земная держится на силе четырех стихий, которые анакс и главы домов могли пускать в ход. Разумеется, во имя государственной пользы.
– А вы в это верите?
– Трудно сказать. – Инголс с одобрением глянул на жующего Клемента. – Два серьезных мятежа захлебнулись морскими волнами. Это могло породить легенду о силе Раканов, а могло быть следствием проявления этой самой силы. Впрочем, чем ближе к нашему времени, тем меньше упоминаний о подобном, а те, что есть, скатываются к откровенным суевериям.
– Мэтр, признайтесь, зачем вы этим занимались?
– Любопытство, – медвежьи глазки совсем сузились. – Простое человеческое любопытство, помноженное на юридическое. Несколько лет назад ко мне обратился некий священник. Его волновали вопросы наследования и то, как с течением времени менялись законы. Я занялся этим и увлекся. Находя один ответ, я натыкался на четыре вопроса. Гальтарцы весьма остроумно соединили свои верования с законом. Забавно, но иногда им это помогало.
– Если бы его величество знал о вашем увлечении, – заверил Робер, – он остановил бы свой выбор на вас.
