Любимый разгневается, услышав слова любви? О нет! Он гневался ночью, когда ничтожная не нашла в себе сил улыбнуться и сказать о своем счастье и своей верности.
– Гнев государя и одобрение его падут на приказавшую, – успокоила Мэллит ту, чья дочь недавно дала жизнь сыну. – Где он?
– Сейчас, сударыня, – названная Людовиной была услужлива, но смотрела грязными глазами. Видя ее, гоганни вспоминала хозяина таверны, где первородный ожидал недостойную. Там их губы произнесли то, что сердца знали всегда, там на пол упали золотые розы, и как же их было много! Мэллит не жалела об оставшихся в доме отца ценностях, но присланные любимым цветы… Как же она плакала, оставляя их умирать.
– Госпожа баронесса, – зубы услужливой были белыми, а волосы желтыми, ее многие называли красивой, – его величество должен быть в Гербовом кабинете. Вас сопроводить?
– До дверей, – воспитанница царственной не может идти одна, это глупо, но глупы многие запреты.
– Сударыня, – на лице любящей сласти были страх и сомнение, – надо послать гимнета. Он доложит, что вы просите аудиенции.
– Нет, – улыбнулась Мэллит, и они с розовой Людовиной пошли меж белых и золотых статуй и подобных им воинов, и было воинов больше, чем обычно.
– Сударыня, – шепнула идущая рядом, – соизвольте взглянуть направо.
Гоганни повернулась и увидела любимого в белых одеждах и на белом коне. Ветер развевал полные солнца волосы и золотой плащ, а в небе распластал крылья дарующий Силу Зверь.
– Как прекрасен его величество на новом портрете, – сказала услужливая, пробуждая Мэллит от солнечных снов.
– Да, – ответила гоганни, гордясь и печалясь. Мастер, изобразив государя, был правдив и честен – он не знал того, что знала Мэллит. Первородный ведал и боль, и сомнения. Слишком тяжела была его ноша, и слишком мало достойных оставалось рядом. Даже царственная, не поняв великих замыслов, бежала, а вчерашний день принес две раны. Первую нанесли враги, вторую – любовь, подменившая золото пеплом, а благодарность – слезами.
– Сударыни… – офицер с красными глазами замер на пороге круглого зала. За широкими плечами виднелась дальняя дверь и двое воинов по бокам. – Прошу меня простить, – сказал страж, – его величество занят.
Мэллит взглянула в хмурые глаза.
– Он ждет, – сказала она. – Он меня очень ждет, и я иду.
Воины не шелохнулись, их алебарды были скрещены, а лица угрюмы. Мэллит не знала, что будет, когда в ее грудь упрутся железные острия, она не думала об этом, просто шла, и гимнеты шагнули в стороны, а двери распахнулись.
Любимый сидел в кресле у окна. Он был не один. Тучный старик в коричневом платье торопливо поднялся. Первородный обернулся, удивленно поднял брови, и Мэллит бросилась к нему.
– Ваше величество, – голос гостя был спокойным и добрым, – я прошу позволения удалиться.
– Да, граф, оставьте нас. Мы скоро вас пригласим.
Старик исчез, и Мэллит опустилась на ковер у ног любимого. Как вчера.
– Зачем ты пришла? – Как холоден этот взгляд, рана оказалась глубже, чем она думала. – Кто тебе позволил?
– Ночью недостойная не сказала слов любви… Первородный ушел оскорбленным.
– Ну и чушь! И ты из-за этого ворвалась ко мне, когда я занят?
– Я не могла ждать, зная, что… кузен Альдо не уверен в… моем сердце.
– Сядь, – велел названный Альдо, – по-человечески сядь, в кресло. И учти, ты явилась сюда в первый и последний раз. У нас все было хорошо… а будет еще лучше, но я не позволю никому, слышишь, никому лезть со всякими глупостями в мои дела! Каждый должен знать свое место. Поняла?
– Мое место рядом с любимым! – Почему он так смотрит? Случилось что-то страшное, что-то сжегшее душу и замутившее глаза.
– Ну нет, милая, – и голос, голос тоже другой, – рядом со мной тебе не бывать. Не хотел тебя огорчать, но раз уж пошло начистоту… Ты мне очень нравишься, куничка, я тебе благодарен за вчерашнее… Ты нам всегда помогала, я это помню, но я скоро женюсь. Моей невесте вряд ли будет приятно, что во дворце живет молодая красивая девушка, а нашу связь не утаишь. Есть придворные, есть слуги, есть гимнеты. Рано или поздно кто-нибудь догадается, так что тебе придется уехать.
– Я уеду. – Это сон, бред, месть обманутой луны, любимый не может так говорить, так думать, так смотреть! – Сейчас уеду… Я вернусь к царственной!
– А вот этого не будет! – теперь он смеется, но как страшен этот смех. – Я тебя никому не отдам, тем более этой старой дуре! Ты будешь жить в Тарнике, а я буду тебя навещать. Согласна?
– Я уеду, – губы не слушались, но слез не было, – я вернусь в племя свое.
– И разболтаешь все, что знаешь? Не выйдет. Твои родичи мне враги, а мы с тобой связаны какой-то дурью. Ты останешься здесь. Поняла? И учти, криков я не потерплю. Ты сама решила, я тебе ничего не должен.
– Первородный мне ничего не должен, – чужим голосом повторила девушка. – Первородный женится, ничтожная уйдет. Ей не место рядом с любовью.
– Вот и договорились, – ставшая чужой рука надавила на плечо, принуждая сесть. – Я-то думал, гоганни поумнее наших дур, ан нет! Юбка есть юбка, ложка ума, бочка ревности.
