— Понятно. И, разумеется, она понятия не имеет, как он оказался на загородном шоссе.
Добродеев снова пожал плечами.
— А теперь он очнулся, но ничего не помнит, так? Где он сейчас? В больнице?
— Нет, Вера забрала его домой. Согласись, это рекомендует ее преданной женой.
— Допустим. То есть на данный момент в доме, кроме нее, находятся сестра-психопатка и муж, потерявший память. Интересный раскладец выпал.
— Возможно, еще домработница и сиделка. Врач настаивал, что нужна сиделка.
— Если настаивал, значит, наняли, они люди с деньгами. Значит, двадцать пять лет назад некий бизнесмен по имени Владимир Мережко бросил семью и ушел к любовнице, Виктории Тарнавской; у них родилась дочь Татьяна; через пять лет она бросила мужа и ребенка и сбежала. С тех пор о ней ни слуху ни духу. Десять лет назад Мережко умер; Татьяне тогда было пятнадцать. После смерти отца она пошла вразнос. Это если тезисно.
— Мы не знаем, Христофорыч, не факт, что ни слуху ни духу, может, она писала или звонила.
— Не буду спорить, возможно. А законная жена Мережко жива? Ты, кажется, упомянул, что она умерла?
— Тамара Мережко умерла два года назад.
— С этим ясно. Что по цирку? Куда он делся?
— Нужно в архив, я не успел. Ты собирался в адресный стол…
— Я там был. Тарнавская Виктория Алексеевна в городе не проживает. В социальных сетях ее также нет. Я сделал запрос на Мережко Владимира Павловича, на всякий случай, и мне дали его адрес. Человека уже нет, а адрес имеется.
— У меня тоже имеется. Кооператив «Радуга», улица Озерная, двадцать два. Рядом с озером.
— У меня другой — Еловица, улица Сосновая, дом шестнадцать. Это далеко?
— За городом. Наверное, это старый адрес.
— Подозреваю, в доме шестнадцать Мережко жил со своей циркачкой.
— А что это нам дает?
— Это дает нам соседей, сующих нос в личную жизнь других соседей.
— Четверть века, Христофорыч! Там уже никого не осталось.
— Проверим. Заодно узнаем, что с домом. По-прежнему принадлежит семье Мережко или продан. А соседи… если повезет, обнаружится свидетель, видевший, как Тарнавская с чемоданом усаживалась в такси, причем вспомнит, что была глубокая ночь, гремел гром и била молния и, само собой разумеется, шел дождь. Информация о Тарнавской до сих пор плавает в биосиропе, нужно только ее выловить. То есть всего-навсего найти свидетеля. Посему предлагаю начать поиски свидетеля незамедлительно.
…Двухэтажный дом под номером шестнадцать на улице Сосновой они нашли сразу. Он прятался в глубине одичавшего сада — здесь не было протоптанных тропинок и росла высокая трава; в слепых окнах отражался малиновый закат, из щелей крыльца торчала белесая сорная трава; пятна сырости на стенах и облупившаяся местами штукатурка довершали гнетущую картину. Запустение, мрак, холод… Дом был необитаем.
Они переглянулись, и Монах сказал:
— Дом с привидениями. Почему они его не продали? Тяжелые воспоминания, предательство, поруганная любовь. Тем более разрушается.
— Может, не было желающих?
— Не может. Район прекрасный, лес, река, воздух. Тут другое, тут чувствуется намерение или нежелание. Я понимаю, Мережко не решился, там прошли самые счастливые дни его жизни, но его нет уже десять лет. На месте семьи я бы избавился от дома незамедлительно. Он как камень на шее и полон отрицательной энергетики.
— Что делаем?
— Я бы заглянул внутрь. У тебя есть отмычка?
— Отмычка? — хмыкнул Добродеев. — Нету, оставил дома. А у тебя?
— Все свое ношу с собой. Конечно, есть. Пошли.
Деревянная калитка душераздирающе заскрипела, пропуская их. Буйные заросли травы цеплялись за ноги. Добродеев чертыхался, Монах озирался с любопытством. Они остановились у крыльца с проваленными почерневшими ступенями. Серая громада дома угрожающе нависала над ними, незряче смотрели закрытые изнутри бумагой окна; пахло сыростью и гнильем. Добродеев поежился.
— Здесь холоднее, чем на улице, — сказал Монах. — Чувствуешь?
— Только давай без мистики, Христофорыч. Вечереет, потому и холоднее. Тем более рядом лес и река. Может, вернемся завтра с утречка?
— Не будем терять время, раз уж мы здесь. Вперед, Леша. Я с тобой.
Добродеев шагнул на ступеньку, которая угрожающе заскрипела.
— Держись! — прошептал Монах ему в спину.
— Что? — Добродеев обернулся.
— Где?
— Почему шепотом?
— Для колорита, — сказал Монах. — Здесь никого нет. Эй, есть тут кто? — Он повысил голос. — Видишь, никого нет.
Пусти!
Он отодвинул Добродеева и поднялся на крыльцо. Подергал ручку двери, пнул ногой, налег плечом, и дверь с легким щелчком приоткрылась. На них пахнуло резким запахом гнили. Монах первым протиснулся в щель, за ним влез Добродеев. Под ногами затрещал какой-то мелкий мусор. Внутри дома было темно; на них, казалось, навалилась вязкая густая тишина — она тонко и неприятно звенела. Монах потряс головой.
