Вера без сил опустилась на табурет. Она вспомнила вдруг страх матери, ее частые слезы, ее ненависть к Татке… Она смотрела на Татку, и в ее глазах было что-то… Господи! Она думала, это ревность и обида брошенной жены… Вера содрогнулась, представив себе, что испытывала мать, видя ребенка
Мысли рвались, не додумывались до конца, ее трясло в ознобе, ей было страшно, она задыхалась…
Володя шевельнулся и пробормотал что-то; Вера едва сдержала крик — ей показалось, что за столом сидит дядя Витя. Она вдруг представила, как вырывается из хватающих липких лап дяди Вити… или Володи… отдирает их от себя, и уже непонятно, чьи они… Железные когти впились в ее кожу и плоть, она корчится от боли и рвется, а внутри растет тоска смертная и понимание, что не вырваться… Уже не вырваться…
Она схватила нож. Сжимая нож и опираясь на стол свободной рукой — ей казалось, она падает, летит вниз, — она смотрела на спящего, испытывая такую испепеляющую ненависть, что меркло в глазах. С остервенением она воткнула нож в листок, пригвоздив к столешнице. Уставилась бессмысленно. Рванула, выдирая лезвие из твердого пластика, чувствуя, что теряет сознание. Подошла к плите и повернула тумблер. Вспыхнул синеватый огонек, и она поднесла к огню листок. Смотрела завороженно, как огонь пожирает одну за другой строчки письма дяди Вити. Запахло горелой бумагой; по кухне полетели черные бабочки из пепла…
Она включила газ на полную мощность, все четыре конфорки и духовой шкаф. Слушала, как с легким шипением рвется наружу смертоносная сладковатая тошнотворная смесь, от которой царапало в горле…
Словно очнувшись, она бросилась к двери, опрокинув стул. За дверью стояла босая Татка, в глазах ее был ужас; Вера закричала отчаянно и взмахнула ножом, отталкивая ее:
— Пошла вон! Уходи!
Володя очнулся и зашарил рукой по столу в поисках сигарет. Нашел, щелкнул зажигалкой раз, другой…
…Поселок наполнился ревом сирен пожарных машин и машин «Скорой помощи». Пожар удалось потушить только через три часа. Полностью выгорело левое крыло дома, обрушилась кровля, вылетели и оплавились стекла. Останки дома стояли черные и страшные, зияли черными провалами окон. И всюду черные хлопья пепла, черные траурные бабочки — на земле и в воздухе…
Двоих увезли в черных пластиковых мешках, двоих забрала «Скорая». Кто выжил и кто погиб, было непонятно, поселок полнился слухами. Героиней стала домработница Лена, приехавшая утром на службу, рассказывающая всем желающим, что собиралась вчера заночевать в доме, да, видимо, бог не допустил и сохранил. Гомонящий и возбужденный народ, живо обсуждающий страшное происшествие, разошелся только к полудню…
— Тим! — позвала Ника. — Люба! — Никто не откликнулся. И она закричала: — Тим! Тимка!
Она заглянула в хлев, там было тепло, пахло сеном, и размеренно жевала Любка. Капитан, потягиваясь, вылез из опрокинутой бочки. Подошел, потерся боком о Никино колено.
— Капитан, где Тим?
Капитан не знал. И Ника побежала к дому Любы, стала колотить в дверь. Дверь была заперта.
— Да что же это! — Ника едва не плакала. — Тим!
Она побежала к речке, но там было пусто. Земля была ледяной — она забыла обуться. Она упала два раза — ноги разъезжались в раскисшей глине, — с трудом встала. Тяжелые холодные капли падали с потревоженных веток. Зоряная вздулась, набухла, гремела, ударяя в камни, тащила всякий сор — ветки, листья, вырванную с корнем траву.
