— Мистер Берфорт, это совет — никто не знает, как она… — он делает паузу, — отреагирует.
Я давно вышел из кабинета и прошелся по светлому холлу.
— Я не очень вас понимаю. Может, не будете говорить загадками?
— Последствия комы разные: амнезия, невозможность двигаться и говорить. Поймите, Меган не приходила в себя шесть месяцев, а это третья степень комы, самая… опасная. После нее человек может навсегда остаться в вегетативном состоянии, с нарушенной психикой…
— То есть я не могу ее увидеть? — нетерпеливо перебиваю доктора. На смену радости приходит страх — она может остаться инвалидом на всю жизнь. Но еще страшнее — потеря памяти.
— Пока что нет, для ее же блага.
Отключаюсь и опустошенно смотрю на белоснежную мебель, столы, пол, стены… Я читал множество статей, разговаривал со многими опытными врачами, поэтому прекрасно знал о том, чего можно ждать, если чудо случится. Оно случилось, но было болезненным.
Морис постоянно держал меня в курсе всех событий, и по его отчетам становилось понятно, что Меган лучше, но каждый раз, когда я задавал вопрос, можно ли ее увидеть, он отвечал: «Рано».
Так тянулось практически два месяца, но в марте, когда все важные контракты и сделки были подписаны, я полетел в Нью-Йорк — терпение кончилось, и ждать уже не хватало сил. Меган мне снилась ночами, а голову занимали только мысли о нашей встрече.
Но это оказалось самой большой ошибкой…
Морис смотрел на меня с упреком в глазах.
— Я же просил вас подождать, — он сложил руки на столе, постукивая пальцем.
— Думаю, вы просто чего-то не договариваете, и решил убедиться сам, что Меган идет на поправку.
Доктор никак не отреагировал на мою колкость. Я знал, что он прекрасный специалист, но доверять каждому слову не в моих правилах.
Я остановился возле светлых дверей, взялся за ручку, но в нерешительности замер — что-то не давало сделать этот шаг, о котором я грезил уже давно. Затем одернул себя, открыл уверенно дверь и зашел в палату.
Я просил, чтобы ей приносили пионы, и первое, что бросилось в глаза — букет из розовых и белых цветов. Но потом я перевел взгляд на девушку, сидящую на кровати, а сердце остановилось где-то в районе горла и не давало сделать вдоха.
На мгновение закралась мысль, что, может, я зашел не туда? Передо мной была совершенно другая девушка, и только зеленые глаза-изумруды давали понять, что это Меган. От прошлой ничего не осталось, даже глаза казались пустыми, неживыми. Лицо худенькое, бледное, с оливковым оттенком, а черные, как смоль и некогда блестящие волосы, выглядели тусклыми и еле доставали до подбородка. Я впитывал каждую черточку, каждую впадинку, а слова застряли где-то внутри, закрутились узлом и не собирались выходить наружу. Я не знал, что сказать, поэтому стоял, как вкопанный и просто смотрел на нее. Главное, она победила, вернулась и была со мной… Остальное не важно, мы со всем справимся… Но мечты разрушились, как хрустальный замок, когда она тихо, еле слышно прошептала:
— Зачем ты пришел?
* 6863 мили — 11052 км
Нью-Йорк, США
Я не знаю тебя, я не знаю себя… Кто я?
Море такое тихое и спокойное.
Очень тихое.
Очень спокойное.
Песок теплый под ногами, а небо чистого голубого оттенка.
Я смотрю вдаль, пытаясь найти линию горизонта, но небо сливается с водной гладью, превращаясь в бесконечность.
Я одна. Все время одна. Меня окружает только бесшумное море, белый песок, небо без единого облачка, ярко-светящее солнце и воздух. Сколько я здесь нахожусь и что это за место?
Вожу ладонями по светлым песчинкам и пишу слово: «Где я?» Ветер шепчет что-то неразборчивое на ухо, а я пытаюсь понять смысл слов, но не улавливаю его… Так каждый раз, это у нас такая игра… Я пишу слово или разговариваю сама с собой… А ветер подхватывает и подыгрывает мне, чтобы я просто не сошла окончательно с ума. Но сегодня он разговорился. Я вывожу на песке еще одну фразу: «Как мне вернуться?» И он говорит, что я знаю, как это сделать…
Я знаю?
«Просто открой глаза…», — шепчет он на прощание, и я слушаюсь.
Светлый потолок — это первое, что вижу, а еще чувствую кислородную маску и писк аппаратов. Шевелю пальцами, рукой и пытаюсь повернуть голову в сторону — тело кажется деревянным, чужим, не моим. Я в больнице? Да, скорее всего, но в голове совсем… Совсем каша… Кажется, открывается дверь и слышится звук шагов, а затем:
— Доктор Морис, доктор Морис, она пришла в себя!
— Беверли, не кричи так.
Слишком громко. От женского звонкого голоса у меня болит голова, и наваливается усталость. Звук шагов становится отчетливее, и надо мной нависает чье-то лицо, но оно расплывается, а у меня нет сил, чтобы рассматривать его обладателя. Звуки доносятся, словно через толщу воды, и я снова проваливаюсь в летаргический сон.
Почему так сложно? Я не понимаю…
