Наверное, их тоже здорово пугали диким неуправляемым русским медведем, раз этот тост стал классическим в русско-американских компаниях. В школе мы, как помнится, тоже верили в жестокость зажравшихся, эксплуатирующих все и вся капиталистов, цистернами выливающих молоко в канавы, но не желающих отдать его голодным. А в институте, досконально изучая материалы съездов партии, неимоверно потешались, обнаружив в начале речи генерального секретаря, что "капитализм загнивающий и разлагающийся", а в конце нее же, что "наша задача догнать и перегнать капитализм".
Дон, Артем и Сан Саныч говорили обо всем, в разной степени понимая друг друга. Артем переводил, когда видел, что суть ускользает от Драгомирова. Взгляды американского профессора оказались гораздо ближе к коммунистическим, чем у выходцев из России после отмены обязательности изучения марксизма-ленинизма. Дон до сих пор искренне считает, что ежели богатый богатеет, то только за счет обирания бедных.
- Это потому, что ему не довелось жить, вкушая плоды этого учения, - сказал Артем Сан Санычу. - Вообще Дон очень хорошо относится к русским.
Счастливо улыбаясь, официант принес заказ. То, что заказал Сан Саныч, оказалось куском отварного мяса, по размеру соответствующим дневному рациону взрослой овчарки, к нему одна крупная запеченная картофелина в мундире, пара соусов в пластиковых расфасовках, чисто символические булочки размером с куриное яйцо и литровый кофейник с кофе, хоть Сан Саныч мечтал о маленькой чашечке кофе с магическим ароматом.
Дон принялся обсуждать вопросы эмиграции, находя в них много забавного.
- Раньше все было просто, - говорил он. - Все упирали на угрозу жизни для несогласных с режимом коммунистической диктатуры. Однако диктатура как бы кончилась, а желание уехать в Америку - осталось. Славик, до того как влюбился в Австралию, просился в Америку и поразил Дона следующим аргументом: "Мне приходится вставать в четыре часа утра, чтобы заправить машину..."
- Это похоже на Славика, - сказал Артем, - для него встать в четыре утра - смерти подобно. На практике в Апатитах его в восемь часов чуть ли не пинками поднимали. Да и то иногда не могли добудиться, он тогда и на работу не ходил.
Сан Саныч в это время тихо веселился, видя, что картошку американцы едят ложечкой, аккуратно доставая рассыпчатую сердцевину из под растрескавшейся кожуры.
- Дон говорит, - переводил Артем, - что во время его круиза по России Славик катал его на свою дачу, которая и размером и площадью участка превосходит дом американского профессора. В общем, Дон не понял, чего еще Славику в России не хватает.
Сан Саныч подумал, что Славик катал на дачу только иностранцев, его же не свозил ни разу... А еще другом вроде бы считался... "Крайне жмотистый молодой человек," прокомментировал Некто. Сан Саныч вынужден был согласиться.
- А одна российская девица, - сказал Артем, - во время московского путча 1993 года бегала по университету и вопила, что она убежденная коммунистка и что ее расстреляют демократы, когда она вернется домой. Доверчивый Дон ей поверил...
- Путчи, перевороты, местные войны, как это все должно быть ужасно, - обратился Дон к Сан Санычу.
- Как раз в день путча, - ответил Сан Саныч, - я возвращался из своей первой заграничной командировки через Москву. Проехал ее поперек, от аэропорта "Шереметьево" до Ленинградского вокзала. Хоть бы какие признаки волнения обнаружил.
- А в августе 1991 года, - добавил Артем, - ты должен помнить, - обратился он к Сан Санычу, - всех детей из лагеря на неделю раньше срока с воем сирен доставили. Говорят, лагерное начальство перетрусило, узнав о возможном вводе танковых частей в город из-под Выборга. Перебаламутили детей и напугали родителей.
- А танки до города так и не дошли, - сказал Сан Саныч, да и шли ли? Хотя баррикады у телецентра тогда были, это точно.
Баррикады и вой сирен - наша новейшая история. И опять резвые кони памяти с воем сирен перенесли Сан Саныча в далекое прошлое, оживив одно из наиболее ярких воспоминаний детства...
Безвозвратная, вечно-родная,
Эти слезы, чуть слышно звенящие,
Проливал я, тебя вспоминая.
Поглядел я на звезды, горящие,
Как высокие скорбные мысли,
И лучи удлинялись колючие,
Ослепили меня и повисли
На ресницах жемчужины жгучие...
(Владимир Набоков )
