Когда-то в далеком 83-м в Симферополе вышел сборник «Фантавры», где был и сей опус, урезанный где-то на треть. Автор любезно предоставил полную версию, если это кому-то интересно.
…Дождя уже нет и без туч кажется холоднее, будто посреди ночи кто-то плохой стянул одеяло. А звезды точь-в-точь как грязные кляксы на штанине. Деревья похожи на мокрых кошек, и фонари сквозь кроны светятся кошачьими глазами…
«…В ходе этих исследований, как уже упоминалось ранее, нами был выдвинут ряд гипотез. Одна из них утверждает, что данное высокомолекулярное соединение, которое могло бы синтезироваться, если бы ген „эрент“ не подавлялся другими генами, служит регуляции некоторых синтетических процессов, так как может перемещать близлежащие вещества и органоиды, например, к местам синтеза, другая гипотеза гласит, что благодаря нервной регуляции этого соединения (его рабочее название „эрентин“) центральная нервная система управляет некоторыми биохимическими реакциями в клетках, в том числе и скоростью считывания информации, регенеративными и иммунными процессами. Сейчас ведется работа по синтезу гена „эрент“ в чистом виде (in vitro), с тем, чтобы синтезировать и сам эрентин и подробно изучить его свойства как в пробирке (in vitro), так и подсадив его к геному кишечной палочки esherihia coli (in vivo). Мы надеемся…»
— Пленка кончилась.
— Ну, а дальше? На что вы там надеетесь?
— Это уже самый конец доклада. Там я стал шаркать ножкой и благодарить за внимание к нашей работе и ко мне, как ее глашатаю. Где колба с чаем? Я еще буду. Сахар уже съели?
— Слушай, Мендель, а ты говорил о моей гипотезе? Я что-то не слышал.
— Мишутка, ты что, и вправду считаешь её серьезной? Но помилуйте, это же бред! «Летательный ген» — это очень уж отчаянно. Что-то в духе Беляева. У него там тоже один летал…
— А вопросы задавали, или неинтересно?
— Были вопросы, как без них. Один встал и спросил чего-то в духе, что мол, это все, конечно, бла-ародно, но откуда мы можем знать о нейрорегуляции, если никогда белка не видели. Я сослался на наши предыдущие работы, на Славкины расчеты, но он, по-моему, не внял. По-видимому, математику еще в детстве невзлюбил. Они все даже принюхивались, когда я о расчетах и математических моделях говорил. Да, один спросил, Мишутка, и о тебе. Я, говорит, прекрасно понимаю, говорит, что уровень современной модельной генетики немыслим без специалистов самых различных отраслей знаний. Но у вас в лаборатории, говорит, я слышал, есть не только биохимики, биофизики, нейрофизиологи, генетики, но есть также и ваш студент. Конечно, говорит, народ народом, но в разумных же пределах. Он у вас ставку старшего научного получает. Это что, доморощенный гений? Не накладно ли, говорит, для государства студента развращать ста восьмьюдесятью…
— Дубина!
— Небось из «бывших» кто…
— Как это у Стругацких: «Придавить из жалости»?
— Удавить!
— Задавить, цитатчики.
— Но я, спокойненько так, ему и говорю, что Мишенька наш — надежда человечества, и если бы, говорю, не он — нашей группы не было бы. Потому что он не только инициатор изучения этого самого «эрент», но и пока единственный известный на Земле его носитель, правда в гетерозиготном состоянии.
