— Но можно ли ему доверять, дядя?
— Сын мой, нам без разницы на кого работает Цильке. Он просто необходим нам для дела… нашего дела, — сделал ударение на последних словах Сахиб-лама. — И он очень удобно живет, его семья в Новосибирске, куда он вернется после войны. Ты понимаешь, о чем я?
— Теперь — да, дядя, — смиренно ответил молодой лама.
— Кстати, именно я рекомендовал Фогеляйну включить Цильке в церемонию кармического обряда.
Соднам повернулся и посмотрел на своего патрона с преклонением. Тот не заметил взгляда племянника и открыл лежащий у него на коленях, корф. Порывшись там, он убедился, что некий прибор, напоминающий короткую подзорную трубу, не забыт им. Именно через него Высшие Учителя из Тибета, чью волю он исполнял, будут наблюдать за предстоящей церемонией.
Первым, минут за пятнадцать до начала церемонии, в гости к обергруппенфюреру СС Герману Фогеляйну явился Курт Цильке. Фогеляйн был один, в черном фраке и белой рубашке, повязанной бабочкой, чисто выбритый и напомаженный, словно собрался на мероприятие рангом не ниже собственной свадьбы. Русые его волосы были зачесаны гладко назад и блестели бриолином, а, обычно, холодные, серые глаза источали тепло.
— Заходи и располагайся, как дома, — радушно встретил его Герман в прихожей. — Кофе? У меня натуральный, бразильский, не эрзац. Или, может быть, пунш?
Курт снял черную велюровую шляпу и кожаный плащ, оставшись в сером, в жилочку, добротном, шерстяном английском костюме, и задержался у зеркала. Он слегка поправил рукой темные, густые волосы на голове, провел рукой по чисто выбритому лицу, коснувшись тяжелого подбородка и тонко очерченных бледных губ. С неудовольствием отметил недавно появившиеся морщинки на краешках темно-синих, усталых глаз.
— Пожалуй, от бокальчика с холодрыги не откажусь, — пожав Герману руку, отозвался он.
Без военного френча, в этом цивильном костюме, Герман выглядел не надменным генералом, каким был в повседневной жизни, а каким-то беззащитным и легко уязвимым интеллигентиком. Курту он напоминал упавшую в море птицу, беспомощно бьющую о волны крылами в бесполезных потугах взлететь в небо. Генерал проводил Цильке в роскошную гостиную, полы которой были устланы персидскими коврами, а стены — дорогими картинами, и усадил за круглый, тяжелый, полированный стол, с ножками в виде львиных лап. Потом скрылся на кухне и забренькал там посудой.
Через некоторое время Герман, принес Цильке горячий пунш в, старинной работы, серебряной кружке с готическим орнаментом. Сам Фогеляйн пить не стал, и было видно, как он нервничает, расхаживая взад-вперед по комнате и заламывая на руках пальцы. Крылья его прямого, тонкого носа трепетали.
Курт попробовал завязать разговор, но он не клеился, и Цильке молча глотал свой горячий пунш.
На улице было уже темно, и окна были занавешены плотными бархатными шторами на случай воздушной тревоги. Поэтому в комнате светила золоченая люстра, из которой часть лампочек были вывернуты, и горела лишь одна, и это создавало некий таинственный полумрак. Также было довольно прохладно — отопление в Берлине уже давало сбои, и Фогеляйн, время от времени, подбрасывал в притухший камин сухие поленья.
Затем под окнами дома раздался гудок автомобиля и Фогеляйн, у которого откуда-то появились в руках роскошные розы, бархатные, как шкура некогда подаренного ему Цильке ахалтекинца, выскочил на улицу встречать приехавшую Еву. Потолкавшись в коридоре, откуда были слышны звуки поцелуев, они оба вошли в гостиную. Впереди — Ева, в розовом, с отливом, тончайшего велюра, в меру декольтированном, платье, со страусиным боа на шее. Ее ноги были обуты в изящные туфельки из змеиной кожи, зрительно уменьшавшие ее довольно большие, крестьянские ступни. Через левую руку у нее была перекинута дамская, замшевая черная сумочка, а в правой, ближе к лицу, она держала, преподнесенный ей, роскошный букет чайных роз, вдыхая его умирающий аромат. Цильке знал, что сегодня днем Фогеляйн специально посылал за цветами самолет в Роттердам.
В остальном, внешний вид молодой женщины не был вызывающ, как у, без пяти минут, главной леди страны, даже золотых побрякушек почти не было. Курт заметил только два скромных перстенька и бриллиантовые небольшие сережки. Льняные волосы ее были коротко подстрижены и слегка подвиты, а летучая, наверное, обязательная в этих случаях, улыбка, тем не менее, придавала ей шарм светской львицы, принимающей гостей где-нибудь в загородном дворце. Однако когда улыбка слетала с ее милого личика, то она выглядела невинной, светлоглазой деревенской простушкой. И этот контраст был поистине удивительным.
