И хотя глаза его были слегка прикрыты, он ясно увидел некий расплывчатый, клубящийся сиреневый свет, в виде туманного, переливающегося шара, возникшего под потолком. От него потянулись четыре луча — по лучу на каждого из сидящих за столом, находившихся в тех же расслабленных позах, что и сам Цильке. Причем, особенно яркими и мощными оказались два из них, которые были направлены на Еву и Германа. Потом туман из центра шара стал расползаться, заполнив всю комнату густой непроницаемой пеленой, пахнуло свежим воздухом, как после грозы, и все это сопровождалось необычным, услаждающим сердце звучанием, похожим на отголоски далекого гула церковных колоколов, родившихся, как бы, сами по себе, без удара языка о корпуса этих колоколов.
Потом Цильке показалось, будто из тумана довольно отчетливо выплыл образ мальчика лет четырех, коротко стриженого, с выгоревшими бровками и волосами на голове, пухлощекого, с глазами по-девичьи красивыми, в длинных ресницах, обряженного в матросский костюмчик. Образ этот исчез, и следом показался юноша лет шестнадцати. Он был худой и длинный, нескладный и прыщавый, в каком-то лыжном костюме, сидевшем на парне мешковато из-за этой его невероятной худобы. Лишь глаза его были такими же красивыми, бархатистыми, как у ребенка в матроске. Юноша этот были узнаваемо похож на Фогеляйна. И Цильке подумал: что ему специально показывают Германа в детстве и юности, каким он был раньше. Но зачем? Этого он не понял, но догадался — видимо ему показали возрожденного Германа, чтобы Цильке мог его узнать в новой жизни. Затем исчез и этот образ, больше никаких картинок не появлялось. А еще минут через пять или семь туман и лучи втянулись под потолком в одну точку, исчезли, и все прояснилось.
Цильке обвел глазами окружающих, у всех лица являли выражение, какое обычно бывает в тот момент, когда в кинотеатре заканчивается волнующий фильм и включается свет. Все молчали и оставались неподвижны, будто боясь спугнуть нечто безмерно им дорогое, и каждый что-то все еще переживал внутри себя. Полуобнаженная, под декольтированным платьем, грудь Евы глубоко и часто вздымалась. Один только Сахиб деловито собирал свои причиндалы в портфель.
Закончив с этим, он подошел к Соднаму и тронул того за плечо. Тот встрепенулся, словно очнувшись после сна, поспешно поднялся, и они оба прошли к выходу из зала. Там они разом, словно сговорившись, развернулись и раскланялись общим поклоном на прощание всем. Только в этот момент Герман спохватился, вскочил со своего места и бросился провожать лам. Было слышно, как в коридоре он горячо благодарил Сахиба и уговаривал, чтобы домой того снова доставил автомобиль обергруппенфюрера, дежуривший у подъезда. Слышно было, как Сахиб отнекивался, мол за ним приехала его собственная служебная машина, но Фогеляйн все же убедил того ехать на его «BMW» — он бронированный, а возможны бомбежки.
В гостиную Фогеляйн вернулся минут через пять после того, как отправил тибетцев. Он катил перед собой передвижной столик с коньяком, шампанским, резаной консервированной ветчиной на широком блюде, французскими булками в соломенной хлебнице и плитками шоколада, сложенным отдельной стопочкой — не густо для такого торжественного случая. Впрочем, учитывая нынешнее положение с продовольствием в Берлине — вполне приемлемо. Фогеляйн выглядел веселым и довольным, и он поминутно в возбуждении потирал руки. Блуждающая, все та же скошенная вправо, улыбка играла на его лице, словно нарисованная. Герман подбросил пару поленьев в гаснущий камин и завел патефон, который установил на бюро. Заиграла трепетная мелодия «Красные розы», заставившая Еву томно завздыхать и начать покачиваться всем телом ей в такт.
— Господа! — обратился к оставшимся Герман. — Все прошло как нельзя лучше. Детали обсудим позже, как только Сахиб будет готов рассказать подробности. А теперь давайте немного выпьем, отдохнем, расслабимся. Нынче совсем не стало поводов для веселья. «Мартель», господа, грех отказываться! — Он стал откупоривать бутылки и разливать их по рюмкам и бокалам, поблескивая золотыми запонками «Cartier».
— Хорошо, давайте веселиться, только у меня мало времени, через час мне надо ехать в Бергхов, меня там будут ждать… — стараясь оставаться непринужденной, прощебетала Ева и многозначительно посмотрела на Фогеляйна.
Тот сразу скис лицом и втянул голову в плечи, будто кто-то хотел по ней стукнуть бутылкой шампанского. Для Цильке было ясно, КТО именно будет ждать Еву в Бергхове и почему туда нельзя опаздывать. Он поднялся.
— Мне необходимо к утру подготовить отчет директору. Дело неотложное, так что извините, но мне пора уходить, — сказал Цильке.
— Как же так, герр Цильке? — всплеснула руками Ева, нарочито огорченно поджав пухлые губки. — Давайте хоть по рюмочке за успех мероприятия!
— Да-да, непременно надо смочить это дело! — поддержал Фогеляйн и чуть ли не насильно всучил Курту бокал с коньяком.
Себе он взял еще один бокал, а Еве подал шампанское.
