Это, как ты, наверное, понял, и был Федотов Харитон Иринеевич, так мы с ним и познакомились. Квартира, куда он меня вселил, была двухкомнатная, полногабаритная, и для меня, привыкшего к тесноте, хоромами показалась. Цветов там действительно было много, да таких редких которых я никогда не видывал. На самом деле, это оказывается, такие карликовые деревца были. Но не это в нашем знакомстве было тогда главным. Понимаешь, я по конкурсу в ЛЭТИ не прошел. Собирался уже уезжать, а ключи он мне наказал, если что, ему привезти в зоологическую лабораторию Академии наук, где он завхозом работал. Я и приехал, а там, оказывается, лаборатория размещалась в бывшем буддийском дацане, ну, не важно, короче, нашел его. Он порасспросил про мою беду, почему уезжаю, взял мой аттестат, все остальные документы и наказал ждать его до завтрашнего вечера.
Николай, слушавший своего пленителя вполуха, тем временем напряженно размышлял, что бы такого можно было предпринять, чтобы получить свободу. Мысли крутились в его голове, как лихо закрученные футболистом мячи, но реальных задумок пока не находилось. С досады он даже выплюнул сигарету.
— Зачем же мусорить? — терпеливо заметил Васильев. — Сказал бы, я б пепельницу подставил.
Он поднялся, поднял с пола окурок и затушил его в пепельнице. Потом прошел к окну, приоткрыл занавеску и некоторое время напряженно смотрел в темень в сторону кладбища. Затем посмотрел на часы на руке и сверился с настенными, где стрелки уже близко подходили к одиннадцати.
— Что ж ты замолчал, продолжай, — как можно спокойнее сказал Николай, которого душили спазмы ярости и безысходности. Ему казалось, что в данном случае наиболее разумным будет тянуть время, авось он что-нибудь да придумает или ситуация поменяется.
Володя повернулся и сел на подоконник:
— Да, пожалуй, надо успеть все тебе рассказать — времени у нас действительно осталось немного.
— Сколько? — насторожился Николай.
— К двенадцати ночи мы должны все закончить, Коля.
— Что потом?
— Потом? Ксения уедет, а насчет тебя мы решим после нашей беседы, — пожевав губами, неопределенно ответил Васильев.
— Ну, давай, говори дальше.
— Так вот, к вечеру следующего дня Федотов вернулся и сказал, что я зачислен в институт. Как он этого добился — объяснять не стал, но я понял, что этот человек — сила. Еще он сказал, чтобы я об этом нигде не распространялся и, вообще, о знакомстве с ним никому ни гу-гу. Я не знал, как его благодарить, но он сказал, что сейчас ему ничего не надо, но если что, сам ко мне обратится. Еще сказал, что если будут другие какие-то затруднения, чтоб обращался без стеснения, а квартирой могу пользоваться, сколько хочу, мол, брат на Север умотал на многие годы.
Но мне было неудобно бесплатно пользоваться этим жильем, ведь стипендию я первый семестр не получал, пользовался теми деньгами, которые привез с собой, и, как только появилась возможность съехать в общагу, так сразу и сделал. И Харитон Иринеевич на несколько лет исчез из моего поля зрения.
Но потом в моей жизни появилась Кира, я ее долго добивался, пока мы не поженились, а что за жизнь в общаге? И я пошел снова к Федотову. Он без разговоров отдал мне ключи от все той же квартиры, сказал, что и за аренду брать не будет, только чтобы сами с ЖЭУ рассчитывались. Мало того, предложил мне денег на семейное обустройство, и сказал, что будет кредитовать всегда, сколько надо, чтобы смело обращался. Я, конечно, не отказывался, не хотел, чтобы такая девушка, как Кира, в чем-то нуждалась, хотел сделать ее жизнь со мной счастливой, тем более что она мне досталась с таким трудом — ведь у нее была тьма поклонников.
— Так вот когда ты стал продаваться, Вова! — заметил Николай, у которого на поддержание разговора уходили километры нервов.
— Да, я тогда тоже насторожился — к тому времени я уже окончательно допер, что Федотов не простой человек и что лучше вовремя отказаться от него и его благодати и попытаться как-то самому пробовать обустраиваться, может, параллельно работать где-то. Но на вечернее отделение, чтобы куда-то устроиться, я перейти не мог — это означало бы потерять контроль над Кирой. Мы же учились в одной группе, и теперь я ее еще не только днем, а еще и по вечерам бы тоже не видел. А Кира для меня — все, не тебе говорить. Я не знал, что делать. Помощи больше ждать было неоткуда — матери хватало заработка лишь на себя да прокорм Толика, он еще в школу ходил. А Кира, ты это знаешь — та, вообще, была сирота. Да если бы у нее даже и были бы богатые родители — разве я б осмелился что-то тянуть с нее?
— Ты мог бы написать мне, я бы помог.
Что-то дрогнуло в лице Володи, когда он ответил:
— Ты мне и так дал прилично, когда я поехал поступать, и к тому времени я еще не отдал тебе старый долг. Да и помог бы ты мне еще разок, ну потом другой, но разве стал бы тянуть меня и мою семью постоянно? Нет, это был не выход. Я попал в замкнутый круг, и это угнетало меня.
