Бёме перенимает эти базовые воззрения, но преобразует их так, что они служат ему лишь средством для изображения процесса, в который вовлечены космос и человечество. Уже в «Утренней заре» Бёме ищет возможность вербального перевода своих визионерских опытов, это предприятие выводит его на предел выразительных возможностей языка. Бёме часто упрекают в темноте, неясности языка, целые фрагменты его текстов признают недоступными для понимания. Именно этим поиском объясняются изобилие зримых образов и метафор и использование «естественного языка». Так именует он разработанный им вид объяснения слов, который не имеет ничего общего с научной этимологией, но который, используя язык звуков, мудрость, заложенную в гласных, согласных и их комбинациях, позволяет точнее определить качество того, что выражается посредством слов и слогов, чем посредством обыденного словоупотребления. Посредством <»естественного языка» Бёме пытается выразить невыразимое.
Гравюра на меди титульного листа книги «Описание трех принципов божественной жизни». 1682
Приступая к речи о Божественной Троице, неизбежно сталкиваешься с «бездной», которую не заполнить обилием толкований. Эта божественная бездна — «не что иное, как тишина без сущности. В ней нет ничего, что могло бы быть. Это вечный покой, бездна без начала и конца. Это не цель и не место, и здесь ничего не найти, даже если искать. Глаза этой бездны есть наши глаза, и она является зеркалом самой себя. Она лишена всякого облика, равно присутствия света и тьмы, это не что иное, как магическая воля, которую мы не должны испытывать, ибо она приведет нас в замешательство. Посредством этой воли понимаем мы и основание Божества, которое не имеет начала, кроме послушной немоты, ибо оно вне природы»[123]. Сообразно этому для Бёме есть первое-последнее-глубочайшее, которое гностики II века, скажем школы Валентина, именовали «Sige» (молчание). Когда Бёме говорит о троичности, он с самого начала подчеркивает, что речь ни в коем случае не может идти о «трех богах», каждый из которых существует сам по себе.
«Нет, такой субстанции и сущности нет в Боге, ибо божественная сущность — в силе, но не в крови и плоти»[124]. «Отец — средоточие божественной силы, из которой вышли все твари. Сын — сущий в Отце, в сердце Отца или в свете… Святой Дух исходит от Отца и Сына… и в равной мере Святой Дух — это подвижный дух в Отце, и он исходит от вечности всегда от Отца и Сына… его творческая сила — в Отце»[125].
Вплоть до этого момента объяснения Бёме выглядят как передача церковного догмата троичности. Но они заходят дальше и приобретают вызывающий характер, когда в той же главе мы читаем: «Сила Отца рождает Сына извечно. Если бы только Отец перестал рождать, то Сына больше бы не стало, и если бы Сын больше не сиял в Отце, то Отец стал бы мрачной долиной». Это уже достаточно непривычные представления. В конечном счете они преследуют цель обозначить божественное единство в динамическом многообразии внутрибожественных рождений и длительных процессов. Качества развиваются и смешиваются. Высшей троичности — как и в иудейской каббале — подчинена седмица. «Семь духов принадлежат свету Отца, а свет — их сын, которого они рождают от вечности к вечности, и свет вспыхивает и вечно делает семь духов живыми и радостными, ибо все они свои силы и жизнь получают в силе света»[126].
