В своей небольшой книге, принесшей автору широкую известность, современный швейцарский писатель Клаус Мерц сумел на нескольких печатных листах уместить целую семейную сагу о жизни трех поколений швейцарских крестьян. О драматической жизни своих героев Мерц рассказывает чрезвычайно деликатно и осторожно, с удивительной искренностью и достоинством, находя, по выражению немецких критиков, уникальный «баланс между печалью, верой и любовью». Необычно сконцентрированная и поэтичная форма повествования была с восторгом отмечена в прессе. Роман Мерца выдержал несколько изданий и был удостоен премии Германа Гессе. Русское издание книги приурочено к юбилею установления российско-швейцарских дипломатических отношений.
Дорогие читатели!
Мне доставляет огромное удовольствие представить вам книгу Клауса Мерца «Якоб спит», подготовленную издательством «Азбука». Впервые на русском языке публикуется произведение одного из самых тонких и проникновенных современных швейцарских писателей. Это небольшое произведение, «по сути, роман», как определил его жанр сам автор, принес Клаусу Мерцу широкую известность в немецкоязычных странах. Мир героев этого романа иногда жесток и несправедлив, однако его нельзя назвать безнадежным. Это мир, в котором, несмотря на его трагизм, все же остается место для добра и счастья, для веры в человека.
Мне особенно приятно, что книга Клауса Мерца выходит в юбилейном для швейцарско-российских отношений году. В 2006 году отмечается сразу несколько круглых дат в истории отношений между двумя странами: 190 лет со дня открытия первого швейцарского консульства в Санкт-Петербурге; 100 лет дипломатического присутствия Швейцарии в России; 60 лет со дня открытия Посольства Швейцарии в Москве. Так случилось, что первый глава миссии Херманн Флюккигер, который руководил Посольством Швейцарии в Москве с 1946 по 1948 год, Клаус Мерц и сам нижеподписавшийся — родом из кантона Ааргау, или, как говорят в России, имеют одну малую родину.
Но не только дипломатические отношения связывают наши страны: начиная с эпохи Петра Великого не прекращались культурные связи, в том числе и в области литературы, и речь здесь идет не только о классиках. Только за последние годы на русском языке были изданы книги таких ныне живущих швейцарских писателей, как Поль Низон, Хуго Лечер, Адольф Мушг, Жак Шессе, Томас Хюрлиман, Мартин Сутер, Петер Штамм, Рут Швайкерт. Уверен, что книга Клауса Мерца займет достойное место в этом ряду и впишет свою страницу в историю культурных связей между Швейцарией и Россией.
По вечерам мы видим, как он бродит,
словно хождение — это покой.
Вот он, свет,
в коем являются всем
неприкасаемые сокровища мира.
ДИТЯ РЕНЦ. С подоконника летит пыль, у меня за спиной — крест на трухлявой ноге, его узкий медный колпак покрылся зеленью. На поперечной доске выжжено восемь букв, по ним я учился читать.
Старший брат умер, едва появившись на свет. Собственно говоря, это его хотели назвать Якобом. Но поскольку до крестин дело не дошло, родители упрямо настаивали на официальной безымянности самого старшего из своих сыновей.
Держась за руку отца, держась за руку матери, между двумя черными зимними пальто деда и бабушки, я снова и снова повторял по буквам странное обозначение, данное моему брату. Дитя Ренц.
Взрослые плакали у могилы, но со временем они плакали все реже. И все реже ходили на кладбище. Свадебная фотография, на которой беременность невесты, наверное, уже читалась как тень на ее лице, никогда не стояла на буфете у нас в комнате.
Сначала там цвели бегонии, потом мать-и-мачеха, потом герань, дольше всего держался розовый куст. Пока рассохшийся крест не оказался однажды в сарае рядом со свиным корытом и никто в семье, в общем-то, не знал, что с ним делать.
Лет через десять он, вероятно, вместе с велосипедом и дровами, верстаком и помятой бензиновой канистрой, растопкой и шинами от «харлея» перешел к новому хозяину усадьбы, которая вскоре во второй раз сменила владельца, прежде чем окончательно сровнялась с землей.
Все внутри меня сжимается, я склоняю голову, чтобы снова не стукнуться затылком о дверной косяк пустого свинарника, как тогда, когда в полутемном хлеву я разбил свою копилку с монетками по пятьдесят раппов. И продолжаю вспоминать.
Монетки горели в кулаке, прожигали ладошку насквозь. Тут-то я и понял, что имели в виду взрослые, когда утверждали, что не в деньгах счастье.
Дабы скрыть свое кощунственное деяние, я с размаху швырнул теплые медяки на свежий снег и вознес страстную молитву Якобу, пусть он Бога ради уничтожит их раз и навсегда.
Когда снег растаял, монеты снова безжалостно засверкали на солнце. Я испуганно подобрал их.
Нехорошо, Лукас, сказал отец.
Он стоял со своей рисовой метелкой в руке на шиферной крыше мучного амбара, где осталась лежать часть моего богатства, и глядел на меня сверху вниз.
Проклятый Якоб, подумал я.
В песке сгоревшей вольеры сидел, как всегда нахохлившийся, воробей.
