Минуло немного времени, и друзей из бара ему стало недостаточно. Он опять отправился к антикварам и вполне невинно сообщил, что вот, мол, скупил, на беду, обстановку целого дома, пошел на поводу у родственных чувств, а теперь толком не знает, куда со всем этим сунуться; есть там и кое-что ценное, только подреставрировать надо. Может, они как-нибудь зайдут да посмотрят? И солидные, потомственные антиквары с большим удовольствием к нему зашли. Пригласил он не слишком многих, зато эти немногие — он точно знал — в своем ремесле собаку съели. Услужливо проведя их по своим сараям и складам, Якоб попутно выслушал, которые из вещей все ж таки совершенно прелестны, и весьма удачно ввернул те немногие специальные термины, какие успел перенять.
— Недавно я видел чудесный шкаф в стиле бидермайер, — говорил он. Или, вполне свободно, замечал: — Что мне особенно по сердцу, так это радиолы. Правда, их у меня, к сожалению, нет.
И тогда кто-нибудь из знатоков иной раз возражал:
— Однако же вы, Якоб, ошибаетесь: вон она, радиола-то! Вы разве не знаете?
— Ах эта! — отзывался он. — Ну как же, как же, знаю.
Он просветился насчет художественных стилей и периодов, он выучился разбираться в древесине, а использовал при этом только лишь познания и честолюбие все тех же господ-ценителей. Якоб хорошенько мотал их слова на ус — и года не прошло, как он стал настоящим антикваром. Услышав хоть раз какую-нибудь дату, он брал ее на заметку, но если, как на грех, цифры вылетали из головы, он попросту говорил:
— Да, это вам не подделка, эпоху-то — ее сразу видать!
И все ему верили.
Было у Якоба одно преимущество, которым мало кто из городских антикваров мог похвастать: у него на «фабрике» было полным-полно места для стоянки машин. И вот клиенты подкатывали на «бентли» и «роуверах» или на автомобилях среднего класса, которыми пользуется средняя буржуазия; он водил их по своим запасникам — «Взгляните, какие превосходные вещи, кстати, каждая совершенно в стиле своей эпохи», — когда же речь заходила о цене, он ловко увиливал от ответа, покуда не выведывал, много у клиента денег или мало, и мастерство Якоба заключалось, пожалуй, в том, что цены он назначал в зависимости от толщины покупательского кошелька. Вопреки ожиданиям он не торговался, он слушал и ждал, сколько ему предложат.
Многому учился Якоб и у своих клиентов; к примеру, как-то раз он приобрел большое количество канделябров XIX века — богемское стекло, насквозь пропыленное и грязное. Он взял и подвесил их к потолку, там и сям, без разбора; об их стоимости он понятия не имел, пока не подслушал разговор некой молодой четы:
— Ты только взгляни! Это же настоящее богемское стекло! Ручаюсь, сделано между восемьсот семидесятым и восемьсот девяностым годами. Мы непременно должны его купить.
Теперь Якоб узнал, что стоит этот канделябр, и прикинулся, будто знает об этом всю жизнь. Продал он его той парочке за две или три тысячи франков, а прежде чем снял и запаковал, как следует к нему присмотрелся, а потом сравнил с этим все остальные свои канделябры.
Так вот мало-помалу он копил знания, куда более практические и ценные, нежели всякая теория.
Солидные антиквары нашего города завидовали его успеху. Невзлюбили они его и за то, что свое дело он именовал «Сарай Якоба-старьевщика»; это задевало их честь и достоинство, хотя, по сути, такое название было и достойнее, и честнее. Но больше всего их злило, что ему, скитальцу, человеку бродяжьего племени, удалось пробиться в их солидный, упорядоченный мир, что он научился применять те же средства, какими столь мастерски владеют они, солидные, потомственные дельцы. Он это чувствовал и в душе посмеивался. Однако же встречал их, как и прочих своих клиентов, любезно и приветливо, а сам зорко следил, как они рысьим оком высматривают вещи поценнее, отмечал, как они останавливаются перед сундуком, шкафом, каким-нибудь столом. Тогда в его мозгу срабатывал сигнал: тут что-то есть! Он уже уразумел, что владеет сокровищами и, хоть и не может выразить их цену в деньгах, стал собственником среди собственников. Возможно, он ничего больше и не желал — ни признания, ни восхищения, ни зависти. И это чуточку вознаграждало его за все те унижения, какие он снес в своей жизни.
Торговля у Якоба шла хорошо, по мере расширения своих познаний он вновь и вновь пытался навести в этом хаосе порядок, аккуратненько расставлял мебель, старался даже держать шкафы отдельно от сундуков, но тем не менее фабричные склады и цехи постепенно становились тесны. Якоб уже подумывал, не продать ли ему оптом свою лавочку и не взяться ли за что-нибудь другое, как вдруг к нему заглянул один из самых уважаемых антикваров города — совершенно случайно, по его словам. Когда Якоб вел его по запасникам, торговец как бы невзначай заметил:
— Жаль, придется вам рано или поздно ликвидировать ваше предприятие!
