Нотки тихой радости, скажем мы, и из этой тихой радости поэта и родился у него в Левках большой лирический цикл — Левковские стихи, явление, заметное не только в белорусской, но и во всей многонациональной советской поэзии тридцатых годов.
В Левковском цикле июня 1935 года — Левки словно в зеркале. Вековые сосны на опушке бора, возле которых приютилась дача, и шумят и молчат, отразившиеся в стихотворении:
Стихи «Старые окопы» — о блиндажах и окопах, про которые вспоминала уже Владислава Францевна; «Дороги» — про шоссейную магистраль Минск — Москва, по которой ездил на своем автомобиле из Минска в Левки Купала. «Ехать долго, зато к Москве ближе!» — оправдывался поэт перед друзьями за немного длинноватую для дачи дорогу из Минска в Левки. В стихотворении же «Вечеринка» — суббота, колхозный клуб. По имени называет поэт каждого, пришедшего в этот клуб с поля, с хозяйственных работ: «пришли Степки, Петьки, Васи, пришли Зоей, Стаси, Каси», «Зина говорит Мальвине, а Мальвина шепчет Зине».
«Вечеринка» станет народной песней, всем своим задором выражая новую колхозную жизнь. Все молодое колхозное крестьянство тридцатых годов увидело в этом стихотворении себя, а Купала писал его, зная, что на гармошке играет не безымянный музыкант-гармонист, а Василь Романцев; как знал он по имени и всех тех, кто на другой день после вечеринки, в воскресенье, пришел к нему с хлебом-солью на дачу. Почтенный, сосредоточенный председатель колхоза Шастовский, более молодой и подвижный, чем председатель, бригадир Семен Борознов, свинарка Дерезовская, трактористка Маша Охремова, звеньевая Войцеховская, конюх Черкасов, Михаил Старовойтов. Хлеб-соль внес в дом на круче старейший колхозник села Черкасов. Звеньевая несла лен, трактористка — мед, свинарка — пирог, а дети — цветы. И среди них был и тот хлопчик, который на днях, жужжа и взмахом руки рассекая воздух, изображал, что это крутится в воздухе не его рука, а пропеллер. В тот момент мальчик был безразличен ко всему, что было на пыльной Левковской улице, — к курам и голубям, к свиньям в лопухах и к тяжело дышащим от полуденного зноя коровам. Не обратил он внимания даже на то, что сам Купала, слегка опираясь на трость, шел по Левковской улице. Мальчик несся по ней напрямик, видимо, к тому месту возле Днепра, где на пологом выпасе садился недавно двукрылый, со звездами под крыльями самолет. Однако торопился этот мальчик не только на приднепровский берег, но и прямо в стихотворение Купалы «Мальчик и летчик». Мальчишка поэта не заметил, поэт мальчишку заметил. Песней — пионерской, широко известной в тридцатые годы, стало и это стихотворение Купалы.
Цветы несли в дом на круче девчушки, среди них была и Женя Новикова, которую Купала больше запомнит уже потом, когда, как он любил говорить, нашел ее в лесу, нашел, как ягодку, разглядев в глухом лесу за оврагом среди кустистого земляничника. Подросток-семиклассница, она как взрослая прилежно собирала в свой кувшинчик красную россыпь душистой земляники.
Купала и в счастливых Левках нашел сиротку! Ведь он же не мог не спросить у розовой косыночки, которая так по-взрослому озабоченно собирала ягоды: «А ты чья, кветочка?»
— Левковская, — ответила девочка, зардевшись, как земляничка.
Но Купала был на то и Купала, чтоб допытаться, чья она, и, узнав, что у Евгении умерла мать, что Жене очень хочется учиться, стать учительницей, Куцала после этой встречи, хотя он и находился в лесу, вечером выбрался в Левки — к отцу Жени. Так с лета 1938 года Евгения Новикова стала еще одной студенточкой в минском купаловском доме под тополем, хотя в нем уже были студенточками две дочери Лели Романовской, был студентом сын Лели, тоже Янка, как и дед-поэт.
В Левках летом 1935 года в первое лето Купалы написаны им и стихи «Белоруссии орденоносной», «Алеся», «Сдается, — вчера это было», «Партизаны», «Сыновья», «Как я молода была», «Лён», на рукописи перевода которого еще живой тогда А. М. Горький написал одно красноречивое слово: «Славно!» Действительно, славно писалось Янке Купале в июне 1935 года в Левках. Мы, однако, нарочно не назвали еще два стихотворения от июня тридцать пятого года — «Солнцу» и «Мое мне солнце поводырь…». О солнце очень много думал на днепровской круче поэт, думал в своей светелке, где так любил встречать утреннее солнце, провожать вечернее. Но он много думал о солнце и еще по одной причине: где-то в самом конце мая ему вдруг захотелось, прямо потянуло на старый Долгиновский шлях. Окопов не было, и свернул Иван Доминикович в Мочаны: «Как поживаете, дядька Амброжик?!»
