Король-пророк сразу понял тяжесть ошибки. Быстро поднялся и обратился к председателю:
— Я хочу сказать от имени ответчика.
— Ответчик уже сказал сам за себя.
— Как известно лекарям, умственно больной человек не осознает своей хвори и потому не может говорить о ней.
Судьи посовещались меж собою и вынесли решение:
— Слово дается советнику обвиняемого. Говорите, ваше величество.
Франциск-Илиан развел руками, обведя жестом весь зал:
— Милорды и миледи, все мы знаем: лорд Менсон Луиза не обладает здоровым умом. Унизительная и комичная роль шута, силою навязанная ему, так впечаталась в его душу, что именно она теперь руководит Менсоном, а не трезвое суждение и здравая мысль. Мы слышали речи Менсона — это несуразные и грубые насмешки, каких ждут от паяца, а не ответчика в суде. На голове его — колпак, столь же нелепый в высоком зале Палаты. Лорд Менсон цепляется за свое шутовство, поскольку на протяжении долгих лет подвергался жестокому воспитанию: будь шутом — либо страдай и умри. Мы видим перед собою несчастного сломленного человека, хворого душою и рассудком. Суд над таким обвиняемым противен и законам Праматери Юмин, и самой человечности.
На протяжении монолога Менсон всем своем видом выражал согласие: тряс головой, издавая звон бубенцов, вываливал язык, лизал кончик бороды и бил себя в грудь: «Хотите увидеть безумца? Глядите на меня!» Однако речь пророка не пришлась по душе судьям. Члены коллегии зашептались меж собою, ища законной зацепки, чтобы отказать в медицинском освидетельствовании.
Заговорил председатель Кантор:
— Если человеку хватило ума, чтобы выжить при катастрофе поезда, совершить убийство и скрыться от полиции, то вряд ли можно звать его безумцем… — бросив быстрый взгляд на Мими, он продолжил: — Однако принципы Праматери Юмин святы. Я назначу медицинскую оценку ответчика, в зал суда будут приглашены лекари.
Ворон Короны поднял стопку листов с какими-то рисунками:
— Ваша честь, предвидя вопрос о невменяемости, я подготовил небольшой опыт. Позвольте мне показать эти рисунки ответчику.
— С какой целью?
— Ваша честь, цель станет очевидна в ходе опыта. Ручаюсь, что она имеет прямое отношение к данному вопросу.
— Что изображено на рисунках? Не содержат ли они чего-либо вызывающего и провокационного?
— Ваша честь, это просто портреты людей. Вы их тоже увидите впоследствии.
Судья дал согласие, и Марк поднес Менсону рисунки.
— Скажите, кого вы тут видите?
Менсон фыркнул:
— Ясное дело, это мой отец!
— Кто угодно узнает собственного отца, — отметил пророк.
Марк перевернул страницу:
— Что скажете об этом человеке?
— Надел бы колпак — поумнел бы.
Пророк, тоже видевший рисунок, улыбнулся в бороду. Марк подал Менсону новый лист:
— Милорд, кто на этой странице?
— Змея вползла в постель.
— А здесь?
— Кабан, у которого убавилось сала.
— Благодарю вас, а здесь?
— Умная кицка с короткими лапками.
— А на этой?
Менсон ухмыльнулся:
— Монах заскучал, сбежал из кельи искать приключений.
Пророк старался хранить серьезность, но глаза его смеялись. Марк, весьма довольный собою, отвесил поклон:
— Благодарю вас, лорд Менсон.
И передал листы с рисунками членам коллегии:
— Теперь прошу вас, господа судьи: осмотрите портреты и сопоставьте с ответами обвиняемого.
Под шорох страниц на лицах судей проступили улыбки, из пары уст вырвались смешки.
Ворон задал вопрос:
— Господа судьи, ощущаете ли вы комизм прозвищ, данных Менсоном людям на портретах?
Несколько судей позволили себе усмешки, однако председатель ответил сурово:
— Я не допущу насмешек над высокородными господами. Юмор обвиняемого груб и бескультурен.
— Несомненно, груб, однако смешон ли? Ответьте, ваша честь.
— Воспитанный человек отвергает грубость и не задается вопросом, смешна ли она.
— А если бы тот же самый смысл был выражен более мягкими словами?
— Суд рассматривает лишь факты, а не условные возможности.
В их диалог вмешалась Минерва:
— Господа, позвольте мне взглянуть! Я смогу оценить, смешны прозвища или нет.
— Ваша честь, суд готов доверится мнению владычицы?
Председатель коллегии развел руками и поклонился императрице. Марк поднес ей листы. Привстав за ее плечом, Эрвин разглядел рисунки. В колпаке стал бы умнее владыка Телуриан. Змеею вползла в постель императрица Ингрид. Сала убавилось у кабана Мориса Лабелина (здесь Эрвин не сдержал смеха). Коротколапой кицкой оказалась Мими, а монахом в поисках приключений — Франциск-Илиан.
Мими сказала с кисловатой усмешкой:
— Как бы ни хотелось мне иметь лапы подлиннее, но прозвища действительно забавны.
Пророк отметил:
— Вот об этом я и вел речь. Шутовство не оставляет ответчика даже в серьезнейший момент. Его поведение не сообразно реальности.
— Напротив, ваше величество, в высшей степени сообразно! Мы видим улыбки на лицах судей и лорда-канцлера, и самой императрицы! Юмор ответчика ясен столь умным персонам — стало быть, он адекватен. Шутка смешна лишь тогда, когда отражает долю правды. Не подметив подлинных черточек, нельзя смешно пошутить над человеком.
Минерва и судьи, и Эрвин выразили согласие. Однако Франциск-Илиан не собирался сдаваться.
