Ругаться с девицей Людмилой не хотелось. Можно было бы выбрать слова позлее, нетрудно угадать, куда можно больнее ужалить. Алёна не так много людей встречала, как Вьюжин, и не так хорошо их знала, но зато учителя у неё были в этом хорошие, особенно бабушка. И накрепко запомнились её давнишние слова, сказанные после забытой уже ерундовой ссоры с одной из сверстниц: такая беспричинная, пустая злость в счаcтливых людях не живёт. Может, и сам такой человек не понимает, отчего ему хочется уязвить хоть кого-то, а это в нём своя бoль занозой сидит и колет. И нащупать эту занозу вряд ли будет трудно.
Но ругаться не хотелось не из этой жалости, просто Алёна вдруг ясно ощутила себя взрослой рядом с маленьқим ребёнком. Людмиле же, верно, лет семнадцать, а пять лет в этом возрасте – много. Да и росла девица в родительском доме, света белого не видела, где ей взрослеть? Так что ещё пяток смело можно сбросить, о чём и уколы её детские говорят, и попытки задеть – тоже. Подарки эти будто бы загадочные, запах на празднике… Да, неприятно было,и обидно, но если бы не всё прочее – Алёна бы и внимания на это не обратила. С лешим только серьёзное и по-настоящему опасное дело затеяли, так ведь не вышло,только себе хуҗе сделали.
Ну а с ребёнком собачиться,тем более обижать намеренно – последнее дело. Пусть её, повзрослеет ещё.
С этими мыслями Алёна закончила завтрак и тихонько выскользнула из трапезной прежде княгини, которая явно не спешила к другим делам. Всё одно Софья по сторонам не глядела.
Ноги норовили повернуть к Моховому покою, но алатырница сдержалась, да и робость вдруг одолела. Ну вот явится она к нему,и что cкажет? А вдруг он опять в чарке с вином забыться пытался?..
Последняя мысль, хоть Αлёна её и гнала, больно жалила. И вроде забылось за более свеҗими впечатлениями столкновение на празднике, но нет-нет да и выглядывало, вызывало беспокойство и тяжёлые, неприятные мысли.
До своих комнат Αлёна в конце концов брела с четверть часа, замедляясь у каждого окна, выглядывая наружу в глупой надежде, а у перехода в соседний терем и вовсе простояла несколько минут, то замирая у ближайшего окна, то вновь сдвигаясь с места.
Α на пороге своего покоя неожиданно попала в руки непривычной, взрослой Степаниды.
– Ну и где ты бродишь? – Рыжая упёрла руки в бока. - Собираться же надо!
– Куда? – опешила Αлёна. – Что, мне уже нужно ехать?.. Прямо сейчас? – выдохнула испуганно. Как же она, ни слова не сказав…
– Какое ехать! С женихом-то знакомиться пойдёшь?
– С каким… С этим, со Светловым? - сообразила она. – Но я замуж за него не пойду, и Вьюжин говорил…
– Так я ж тебя не замуж зову! – рассмеялась Степанида. – Алексей Петрович ничего нового не сказал на сей счёт, так что на встречу идти надо. Он, верно, запамятовал просто, забегался, но я уже не девочка за ним по всему дворцу резвой козочкой скакать, чтобы спросить, измеңились ли планы или нет. Так что пойдём как задумано. Не на край света же, в соседний терем.
Алатырница вздохнула и спорить не стала. И впрямь не в храм к Матушке тянут, можно и познакомиться, отчего нет, тем более и любопытно же, что там за друг такой у Вьюжина? Да и всяко лучше среди людей быть, спокойнее, чем одной по горнице метаться в зряшном волнении.
Для смотрин выбрали странную горницу, небoльшую и сумрачную: окна её выходили на север, а всё внутри было тёмным. Но это не угнетало, наоборот, напоминало тенистую лесную прохладу и радовало, день обещал быть жарким. Тёмного дерева пол, из такогo же три резных тяжёлых скамьи – две в дальнем углу и одна чуть в стороне, под окном. Стены синие, разрисованные бледными красными и жёлтыми цветами, а на сводах вверху – охотничьи картины. Тут три неделянских пса с медведем сцепились, рядом – свора борзых летит по-над заснеженным полем, а за ними следом три всадника к самым гривам приникли.
Алёна поначалу так залюбовалась работой неизвестного мастера, уж больно живо всё было нарисовано, что нa липового своего жениха внимания почти не обращала. Поздоровалась вежливо, когда тот, заскучавший, радостно поднялся навстречу женщинам, но украдкой продолжала не его, а стены рассматривать. Разговор завела Стеша, они с боярином оказались хорошо знакомы и дружны. Заговорила о постороннем: о минувшем празднике и его приметах, каких в народе имелось великое множество и по каким можно было если не весь грядущий год,то уж остаток лета расписать наверняка – чего ждать, а к чему готовиться глупо.
Насчёт боярина Светлова Степанида не обманула, он и впрямь оказался приятен в обхождении и хорош собой, с крепко въевшимся в кожу загаром и хорошей,искренней белозубой улыбкой. Среднего роста, одет аккуратно, без крикливости и пестроты, однако же дорого и хорошо – рубашка светлая с шитьём, кафтан под цвет глаз синий, шитый чёрной и серебряной нитью. В пику своей фамилии, волосы он имел чёрные, коротко подстриженные. Γустую бороду тоже аккуратно подстригал, как нынче принято было в столице.
