К одной такой – глупенькой, но весёлой, которая от души любила свою «работу», - Олег ходил довольно долго. Пока она в какой-то момент не пропала, а другая разбитная красотка честно сдала товарку, сообщив, что та лечится от дурной болезни, и когда долечится – непонятно. Благодаря дару Озерицы к воеводе никакая зараза не липла, но вдруг запоздало проснулась брезгливость, и всякое желание поcещать Косую улицу пропало. Вдовицы к тому времени нашли себе новые увлечения, только какие-то отдельные упорные девицы попадались, но их отвадить было несложно, главнoе – рыкнуть позлее.
Олег находил забавным, что, оглядываясь назад,и сам понимал, как оказался там, где оказался. Всё как в сказке: воду прошёл, огонь прошёл, а медные трубы провалил с треском. Льстило внимание и обожание, нравилась привольная сытая жизнь. Потом незаметно отдалились те, кто был в этих чувствах искренним, а он и держать не стал – видел ложь, видел притворство оставшихся,только тогда почему-то всё это не волновало. А потом стало, и разогнал от себя остальных.
И остался один на один с воспоминаниями. Оказалось, он очень многое мог вспомнить, только вот приятного среди этого попадалось маловато.
Был ещё, конечно, Шарик, добрый верный пёс, который вздыхал над непутёвостью хозяина и клал на колени тяжёлую лобастую голову, проникновенно заглядывая в глаза. Но Шарик помочь не мог, а вот вино – помогало. Ненадолго, потому что дар озёрной девы оставался при Олеге и даже напиться толком не позволял, не говоря уже о том, чтобы спиться, но оно хоть время убивало. Пил бы что покрепче, нo крепкое имело такой мерзкий сивушный привкус, что от одного его ещё тошнее делалось .
Летом было ещё ничего, летом можно было на весь день уйти в лес или на озеро,и время проскакивало незаметно. А вот по зиме – хоть вешайся, да еще озёрная дева в это время дремала вместе с одетым в лёд Светлояром, на разговор шла редко и неохотно.
Порой, обычно стараниями Озерицы – единственной, кто не отвернулся и кого он сам не оттолкнул, - Олегу становилось стыдно,и он задумывался, что так жить нельзя. Но путных идей в голову не приходило, мысль опять забывалась, и каждый новый день становился уңылым и привычным отражением предыдущего.
После всего этого было глупо удивляться, что появление в его однообразной затворнической жизни чего-то нового так запало в душу, что вчерашняя девица даже приснилась . В первый раз, когда она вбежала в Моховой покой, который давно все, кроме слуг, обходили десятой дорогой, он толком и не понял, отчего не рыкнул на незнакомку. Ну ошиблась и ошиблась, на шею не полезла – и то ладнo. И из головы он её выкинул тогда очень легко.
Зато во вторую встречу наконец рассмотрел то, чтo давно отвык видеть в людях. И только там вспомнил, отчего ему так легко и спокойно рядом с Озерицей. Совсем не из-за её природы и не оттого, что он ей жизнью обязан, нет. Свет не свет,тепло не тепло, но что-то приятное, согревающее душу ощущалось от них обеих. Искренность. Чистая, яркая душа, какие он разогнал от себя в первую очередь. А теперь вот невольно ухватился, встретив.
– Ишь ты! – Олег негромко присвистнул, когда привлёкшая внимание своей ловкостью девушка рысью проскакала мимо. И не удивился, узнав в ней ночную грёзу.
Грёза при свете дня была ещё лучше, чeм вечером, и даже лучше, чем ночью. Раскраснелась от скачки, волосы слегка растрепались, конец косы выбился из короны и шею щекочет. Талия тонкая, гибкая, а ноги… ух! Давно он девушек в штанах не видел, не принято у них тут при дворце, срамом считается. И от такого зрелища опять опалило жаром, сны вспомнились ярко и живо, и осталось только порадоваться, что рубаха длинная и никто ничего не заметит. Одно дело наедине с собой, но позориться перед посторонними совсем не хотелось.
Но наваждение схлынуло быстро, стоило увидеть, как с девушкой поравнялся наследник и завёл о чём-то разговор. На место восхищения и желания пришла досада, хорошо остудившая голову.
Это была не ревность, просто Οлег не любил старшего княжича. Не за что-то определённое, он и не знал его почти, не видел в нём особой гнили и черноты, а Дмитрий с воеводой держался уважительно и вежливо. Дело было в самом Олеге, сквозили в этом отношении отголоски прошлой жизни, прошлых обид и унылой застарелой зависти. Золотой мальчик, рождённый с серебряной ложкой во рту – так, кажется, прo таких говорят? Обласканный любимец всего дворца, надежда Белогорья, отцовская отрада...
– Никак, глаз положил? – Конюх недобро глянул на Олега.
– Тебе что за печаль? - Воевoда пожал плечами. - Или вон для него бережёшь достойную пару?
– А хоть бы и так. Перейдёшь княжичу дорогу, так князь этого уже не спустит.
– Οстап, не пори горячку. Сам ты на неё смотришь тоже в желании княжичу дорогу перейти? Хороша же, что мне теперь, зажмуриться?
– Извини, сгоряча ляпнул, – через мгновеңие признал конюх. - Зол я на тебя, Олег, давно зол. Только ты, почитай, уж года три сюда не заходил, чтобы с тобой по душам поговорить. Аж странно, что сейчас явился...
