«По франку лимончик, по франку!» — бормотала она бесцветным, писклявым голосом. Как заведенная, повторяла она свою коротенькую фразу в течение нескольких минут, словно молитву, потом умолкала, не меняя ни выражения, ни позы, не позаботившись даже взглянуть, проходит ли по улице кто-то, способный ее услышать. «Может, она слепа?» — подумал Янтарная Ночь — Огненный Ветер, долго наблюдавший за ней с некоторого расстояния, с противоположного тротуара. «По франку лимончик, по франку / по франку лимончик, по франку / по франку лимончик, по франку / по франку лимончик, по франку…» Иногда какой-нибудь прохожий замечал старуху и подходил к ней, желая купить плод. Но она никогда не продавала тот, что держала в своей руке; едва прохожий подступал к ней, она нагибалась к своей кошелке и доставала оттуда другой. Старый корявый лимон, с дряблой кожурой в синеватых пятнах. Залежалый товар с Центрального рынка, отходы из мусорных ящиков, выброшенные в конце торгового дня. В том и состояла старухина коммерция, ее жалкая хитрость нищенки. Она совала гнилой плод в руку одураченного покупателя и проворно прикарманивала монету, не говоря ни слова, словно весь ее словарь ограничивался этими тремя словами: «По франку лимончик, по франку». Клиент, хоть и неприятно удивленный, никогда не осмеливался на попреки. Смирившись из жалости, он удалялся, с отвращением держа кончиками пальцев заплесневелый плод, который спешил тут же швырнуть в водосток на повороте улицы. Быть может, покупатели смутно чувствовали, что мошенническая сделка по сути была абсолютно честной, и что нищая старуха всего лишь давала им справедливое воздаяние за их мелкую жалость. Заплесневелый лимон как плата за их жалкое человеколюбие. «По франку жалость, по франку!»
В конце концов Янтарная Ночь — Огненный Ветер тоже подошел к старухе, чтобы купить у нее лимон. Он хотел рассмотреть ее поближе, обшарить любопытным взглядом сморщенное лицо этой убогой и грязной хитрюги. «Почем?» — спросил он, и тотчас же механизм запустился: «По франку лимончик, по франку…» У нее были белесые, почти полностью скрытые под дряблой и гноящейся кожей век глазки. Беззубый, ввалившийся рот странно искажал линию носа и торчащего вперед подбородка, щетинившегося длинными кручеными волосами. Он достал монету из кармана и протянул ей. Старуха наклонилась к своей кошелке, но он остановил ее, сказав: «Нет, старая ведьма, я хочу этот, красивый лимон, а не гнилье из твоей гнусной помойной сумки!», и хотел было выхватить его. Но пальцы тотчас же стиснули плод с сухим хрустом фаланг, и она странно, пронзительно завизжала, словно скрежеща пилой. А взгляд, которым она уставилась на него, на самом деле был как у очень маленькой девочки, охваченной ужасом — безумием. Впрочем, и ее назойливое верещанье в конце концов стало похоже на крик грудного младенца. Тогда он отвернулся, перестав дразнить ее; старуха была слишком слабоумна, чтобы играть с ней. К тому же из-за этого перепуганного взгляда, из-за этого ужасного смятения и противного воя ему стало не по себе. Ему не нравилось, когда его застигали врасплох. Он ведь хотел лишь подразнить ее, рассердить, немного позабавиться на ее счет. Но старуха была совершенно вне игры — слишком уж низко пала она в своем отчаянии, в своем убожестве. И он смутно почувствовал, как что-то вроде жалости шевельнулось в нем, коснулось его; однако он давно решил, раз и навсегда, что жалость дурно пахнет, что она воняет, как плоскостопые ноги толстого, одышливого пехотинца. Он не мог стерпеть, чтобы этот зловонный запах исподтишка замарал ему сердце. Он ушел. Но, дойдя до конца улицы, обернулся. Старуха ковыляла трусцой, по-прежнему прижимая лимон в согнутой руке к груди, держа в другой свою истрепанную кошелку. Она уходила. Любопытство вернулось к нему, он решил за ней проследить.
Он долго шел следом. Но она семенила столь мелкими, столь неверными шажками, что ему казалось, будто он топчется на месте. Время у нее за спиной замедлялось, густело, тяжелело. Неуклонно меняло свои параметры. В конце концов у него возникло тревожное ощущение, будто его тело постепенно каменеет, а ноги сливаются с асфальтом. Он хотел было прекратить свою слежку, но уже не смог. Что-то в старухе притягивало его, что-то в нем самом все упрямее стремилось следовать за ней. Воздух был очень тих, и, тем не менее, ему приходилось идти через силу, словно необычайно сильный ветер дул в лицо. Старуха невозмутимо продвигалась вперед, лавируя меж стен, прохожих, машин, словно лодка против ветра. Лодка Харона.
Улица шла под уклон, очень узкая. Он выбивался из сил, а старухе хоть бы что. Наконец она остановилась перед большими воротами. Поставила свою кошелку наземь и, собрав все силы, толкнула тяжелую створку. Впрочем, ей было достаточно чуть приоткрыть ее, и она прошмыгнула в дом. Янтарная Ночь — Огненный Ветер устремился вдогонку и тоже открыл дверь.