Бусыга подтянул к себе боевой русский лук и саадак[72] и стал посылать стрелу за стрелой в сторону нападавших. Там дико заорали, кто-то завизжал.
Караван-баши подбежал к костру, воткнул возле него палку с зелёным знаменем, где жутко скалился крылатый леопард. Стрелы из темноты полетели и в знамя.
— Плохо наше дело! — крикнул Книжнику Караван-баши. — Они не знают этого знамени и не боятся его!
Книжник теперь стоял на одном колене и тоже пускал стрелы в темноту. У него был странный лук — не обратного загиба, а прямой, только больно толстый. И стрелы порядочной толщины — в палец. Стрелы быстро и ровно срывались с тетивы и в полёте выли.
— Бог Всемогущий! — прокричал сквозь вой схватки Караван-баши. — Там, на той стороне, Проня! Один! Там бараны и лошади! — он побежал в ту сторону, где кучковались животные.
Оттуда вдруг донеся гулкий треск, будто разорвалось небо. Полыхнул пороховой огонь, и сразу завоняло кислым дымом. Потом раздался второй разрыв. Караван-баши грозно заорал, послышался разноголосый вой нападавших, вой не яростный, а побитый. Тупо застучали по песку некованые копыта. Брымтачи, нападавшие со стороны Прони, стали убегать.
— Проня из пищали бьёт! — крикнул Книжнику Бусыга. — Жаль, мы только две пищали взяли!
Саадак у Бусыги опустел. Он метнулся к тюкам со скарбом, стал во тьме шарить стрелы.
На костёр вымахнули три конника, у них в руках высверкивали сабли. Бусыге попалось под руку копьё, хорошее, длинное, от рожна до конца лезвия рука поместится. Он развернулся на ближнего разбойника и тут же всадил копьё ему под рёбра. Потом кинулся на второго, махавшего саблей. Тот отбился тонким и длинным ножом, кувырком поднырнул под степную лошадёнку, вспорол ей брюхо. Лошадь завалилась на бок. Всадник же повис на копье Бусыги.
Третий вор пытался завернуть коня, испуганного выстрелами пищали, чтобы скрыться в темноте. Возле него внезапно появился Караван-баши, ловко метнул аркан. Волосяная петля захватила горло разбойника, тот выронил саблю и упал прямо в огонь.
Над восточным краем степи стало быстро светлеть. Далеко, на южной стороне, ещё слышались крики убегавших ночных татей.
Проня появился у костра с тяжеленной пищалью на плече. За ним тянулась привязанная к поясу, рогатая, как ухват, подставка для стрельбы.
— Ты не ранен, Проня? — спросил Книжник, затирая воняющей мазью из серебряной плошки рану на лбу Бусыги.
— Я бы дал им себя ранить, как же! — похвалился Проня. — У меня пушка! Кто подойдёт, того я...
Караван-баши снял петлю аркана с шеи молодого парня, узкоглазого, одетого в драный халат. Тот захрипел, задёргал кадыком. Караван-баши влил ему в рот воды. Вор закашлял, что-то начал сипеть. Начальник каравана спросил:
— Тангут? Тенгриан? Кто ты есть? Вера твоя — кому?
— Тенгри, Тенгри[73], — обрадовался пленник.
— Пусть поест и отваливает, — сказал Бусыга. — Жрать хочет, у него брюхо к рёбрам прилипло... Такие голодные всегда воруют...
Проня скинул с плеча пищаль, подсунулся к пленному с миской уже остывшего варева. Тот прямо рукой стал таскать гущу в рот. Сопел и чавкал.
Книжник поднял саблю пленника, оглядел клинок:
— Вот же дьявол! А сабля-то из стали!
Караван-баши взял саблю, протёр рукавом азяма место возле гарды:
— Клеймо города Бад Тибира! Этого города уже нет. Он стоял возле Вавилона... Я хочу взять её себе… Память великая.
— На здоровье! — сказал Книжник. — Вон ещё валяется сабля. Даже две.
Пленник доел холодное варево, начал тыкать в павших воров.
— Давай забирай чего надо и уходи! — проорал ему Проня и помахал рукой в сторону безлюдной степи.
Тот понял. Содрал с убитых сапоги, дырявые, ношеные. Снял с мёртвой лошади уздечку из верёвки и пошёл к двум худым коням, умученно стоявшим неподалёку. Запрыгнул на одного, второго поймал за уздечку и поехал, не оглядываясь, туда, куда скрылись ночные тати.
— Давайте вязать тороки, — хмуро сказал Караван-баши, проводив долгим взглядом разбойника. — И оружие это, и порох, и заряды к нему — всё надо спрятать! — Он показал на лежавшую на жухлой траве пищаль. — Там, на Атбасаре, такое оружие не любят. Там вообще оружие не любят, если оно у чужих. А мы чужие.
Книжник примерил пищаль. Она доставала ему до лба. Кованый ствол весил около пуда.
— Лошадь зарезать да в брюхо ей засунуть, а? — спросил Проня.
— Я тебе зарежу лошадь! — озлился Бусыга.
— Да погоди ты! — вмешался Книжник. — Тут Проня молодец! Он сегодня всю ночь молодец! Режь, Проня, лошадь и суй ей в брюхо обе пищали и огненные припасы.
Бусыга оглянулся на Караван-баши.
— Грамотно будет, — подтвердил тот.
— А чего нам там бояться? — закричал тогда Бусыга прямо в лицо начальнику каравана. — Мы же купцы! Такие же, как все!
— Нет, — покачал головой Караван-баши. — Вы не такие купцы. Ты на Проню глянь. Похож он на татарского купца?
Книжник усмехнулся, обтёр свою короткую бороду рукой, проговорил весомо:
— Русские мы купцы. За это придётся нынче терпеть обиду.
Когда поднялись на поперечную гряду из остатков совсем старых гор, Проня ахнул:
— Ну прямо родные места!
