Перед ними, и правда, был чуть ли не русский рай. Далеко, до горизонта, виднелись густые сосновые рощи, а тут, почти у края котловины огромных размеров, раскинулась светлая река, да к ней притекали речки поменьше. Вдали блестело озеро, с голубой водой и везде зеленели трава и кусты.
В верстах двух от того пути, по которому они пришли к Атбасару, виднелись во множестве загоны для верблюдов, лошадей и овец. Стояли между загонами или шатры, или юрты, отовсюду поднимались дымки костров, там лаяли собаки и весело кричали люди.
— Эх! — крикнул Проня и огрел свою лошадь плёткой. — А понеслись в рай!
Караван-баши успел перехватить за узду Пронину лошадь: — Стой где стоишь!
Снизу, из зелёной котловины к ним поднимался отряд конников, сабель в сорок. Кони у них были хорошие, высокие, крепкие, никак не степные. Всадники все матёрые, равнодушные, видать, очень опытные; На всадниках персидские медные шлемы с шишаками да железные кольчуги. А на переднем — шлем позолочен, сияет: бекмырза, сотник.
Из-за спины военного предводителя в позолоченном шлеме выдвинулся на низком коне человек с быстрыми глазами. Конники, намеренно и разом вынули сабли и взяли в круг московский караван. Первым заговорил человек с быстрыми глазами.
Караван-баши отвечал ему медленно, с достоинством военного предводителя большого войска. По левую руку Караван-баши занял место Книжник, накинувший на голову чёрный монашеский клобук. Поверх рясы Книжника значительно сверкал на солнце серебряный литой православный крест.
Караван-баши достал из-за пазухи длинный и узкий кожаный кошель, поцеловал серебряную печать на шнурке и сорвал её. Достал грамоту казанского хана и протянул её дарагару бухарского эмира, тому, с быстрыми глазами.
Сборщик пошлины развернул грамоту, быстро проглядел её, небрежно закрутил, сунул себе в кожаный кошель. Крякнул:
— Запасливые!
Караван-баши вынул список товара, который вёз караван и тоже передал дарагару. Список содержал письмена на русском, уйгурском и китайском языках. Две печати, восковая — московская и серебряная — казанская, подтверждали тот список. Список тоже скрылся в сумке дарагара.
Потом тот показал рукой в сторону зелёной низины. Там, куда дарагар повелел встать московскому каравану, желтел ровный, безлесый круг, огромная поляна, почти без травы, несуразная среди зелени. На той поляне валялось множество крупных камней, вроде как от разрушенной ограды или крепости.
— Пошли, погнали! — рявкнул по-русски Караван-баши.
Книжник вперил глаза в лицо дарагара. Тот даже волоском на бороде не дрогнул. Восточный человек. Много видел, много знает. Может, и русский язык знает...
Книжник чутка подзадел Проню концом камчи[74] по спине, шепнул, поворачивая коня на косую дорогу вниз, к развалинам:
— Молчи...
Караван-баши крикнул Бусыге, чтобы он вёл караван вниз, ехал теперь передовым. А сам, как положено, смотрел сверху на спуск. Книжник поспешил в хвост каравана, стал подгонять совершенно отощавших овец, которых не насчитать и десятка — всё, что осталось после Челябы. Повозки, уже малость расшатанные, вёл Проня. Молодые кобылы пошли за повозками, их гнать не приходилось, они чуяли хорошую пресную воду там, внизу.
Вооружённые всадники встали так, чтобы получился коридор, по которому проходил караван.
— Э! Эй, эй! — заорал вдруг бекмырза в позолоченных доспехах, показывая саблей на повозку, где лежала мёртвая лошадь.
Караван-баши подъехал к бекмырзе, коротко пояснил:
— Жертва Богу.
Бекмырза начал вдруг яриться и тыкать саблей в брюхо мёртвой лошади, крепко зашитое тонкой верёвкой. Книжник проворчал Караван-баши два слова на древнем языке. Дарагар насторожился, подъехал прямо к повозке. Они тут же заспорили с Караван-баши.
— Требует разрезать брюхо лошади и показать, что там спрятано... — пояснил Книжник озабоченному Бусыге. — Я велел сказать, что эту лошадь по русскому обычаю мы должны потопить в реке... Её нельзя разрезать, там, по русскому обычаю, зашит живой человек, сказал я... Жертва, значит...
Дарагар вдруг забесился, у него в словах проскочило русское слово «вор».
— Эк его, заразу, зацепило! Мерекает русскую речь, заррраза! — Книжник поднялся в стременах и проорал: — Проня!
А Проня Смолянов уже поднимался к ним, имея на голове шапку с бычьими рогами, а в правой руке — толстую, горящую свечу. Нукеры[75] бухарского эмира, конечно, повидали всякого, но бычьи рога на голове человека видели впервые.
— Жрец! — кивнул на Проню Караван-баши. — Пусть возле жертвенной лошади останется один ваш человек и даст клятву жрецу, что никому не расскажет о том, что видел. Чужую веру на Атбасаре уважают?
Дарагар кивнул остаться у повозки бекмырзе, а сам с нукерами отъехал на сотню конских шагов.
Бекмырза с сомнением посмотрел на подошедшего к нему Проню, крепко сжал рукоять сабли. Облизнулся. Видать, глотка пересохла от неведомого.
— Свечу задуй! — заорал вдруг Проня, сунув горящую свечу прямо под нос бекмырзе.
Караван-баши испуганно перевёл, что делать. Бекмырза дунул, да слабо. Огонь колыхнулся, но не погас.
