Цех кишел рабочими, которые обстукивали остовы вагонов, меняли крепеж, ставили новые узлы. Голяж шел мимо рабочих постов. Тут захочешь, а новостью не поделишься. Человеческий голос без остатка тонет в жутком скрежете вспарываемого железа.
— Берегись! — Голяж собственного крика не услышал, но вовремя успел в прыжке дернуть Зенека за руку. Они оба отлетели в сторону, а стальная рама тележки весом в две тонны осела на каменный пол рядом с ними. Из будки, висящей под переплетом цеховой крыши, замаячило перепуганное лицо крановщика. Голяж поднял руку, дал понять, что все в порядке, пусть делает свое дело. И вывел Зенека из цеха.
Теперь он стоял над Зенеком, съежившимся на ящике, представляя себе, что было бы, вернись он двумя секундами позже или окажись в этот момент на другом конце сборочной линии. «Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, успех слишком зависит от случая», — с ужасом затверживал он полученный урок. И все большая злость охватывала при виде раззявы, который чуть было не поставил крест на всех его планах.
— Зенек, что с тобой? То у тебя обморок, то под груз суешься.
Припомнилось, как несколько дней назад перед самым концом смены Зенек внезапно рухнул на пол и пришлось отливать его водой.
Зенек сидел не поднимая головы. Козырек старой грязной кепки закрывал его лоб и лицо.
— Уже устал? Четыре часа — и копыта на сторону. Думаешь, я не вижу, как у тебя машинка из рук валится? Что за мужик! Не справляешься на линии — ступай в контору задницу мозолить.
— Юзек, не серчай. Худо мне что-то нынче, кофе попить не успел. Сам знаешь, пока протиснешься к титану, перерыв кончился. Больше обольют, чем выпьешь.
— Если больной, иди к врачу.
— На черта мне врач? Курну — и на место.
— Какое место! Нам только несчастного случая на работе не хватало!
— Сам говорил, что надо нажать, чтобы знамя заработать.
— Знамя…
Голяж хотел сказать, что знамя, считай, уже их, но сдержался. И опять злость охватила его при мысли о том, как легко было похоронить плоды многомесячных усилий.
— Ты про знамя не болтай, — резко сказал он. — Знамена мужики зарабатывают, а не рохли. Ясно?
Зенек встал. Из-под козырька глянул на Голяжа, широко открыв глаза.
— Юзек, — сказал он. — Юзек! Ну что ты…
— Думал, вагоны в белых перчатках ремонтируют? Ошибаешься, браток. Мы за тебя вкалывать не будем.
— Ну как знаешь. — Зенек сцепил зубы, словно сдерживал слезы. — Если так…
Зенек отвернулся и побрел к проходной. Голяж проводил его взглядом, потом оглянулся в озаряемую вспышками автогена глубину цеха, где на одной из линий работала его бригада. Видно было, как ребята вьются возле ремонтируемых вагонов. Лучшая бригада предприятия. Он еще раз поискал взглядом Зенека, хотел его окликнуть, но тот уже скрылся где-то за углом. Голяж вернулся в цех и занял место Зенека. Поднял пневматический гайковерт, приставил к стенке вагона. Из-под взвизгнувшего винта посыпалась ржа.
В четырнадцать ноль-ноль взвыла сирена. Гром железа ненадолго стих, погасли горелки, завод примолк. Голяж передал линию второй смене, потом не спеша, старательно мыл руки и лицо. Когда он пришел в столовку, там было уже почти пусто. На приемном столе мойки громоздились горы тарелок с остатками супа и картошки, уборщицы собирали грязную посуду и вытирали столики. Он пообедал одним из последних. На весь завод снова запричитало мучимое железо. Он зашел в цех присмотреть, как там вторая смена. Известное дело, вечером надзор послабей, портачам одно искушение. Вагон, к которому месяц назад придрался техконтроль, выпустила именно вторая смена. Тогда он взял вину на себя, расплатился из своего кармана и сказал: «Парни! Еще раз такое повторится — вычту с каждого в двойном размере». Предпочел на первый раз не наказывать. Накажешь — отыграться захотят, вообразят: мол, разок не сошло, по второму сойдет — и снова халтуру слепят.
Когда он ушел с завода, было уже совсем темно. Ушедший из-под носа трамвай громыхал к дальнему концу улицы. Голяж пошел пешком в сторону центра. Не приходило на ум, что делать с остатком вечера. Шел и думал, что, может быть, это последние недели цыганской жизни. Шесть лет уже он был женат и все шесть лет жил отдельно от семьи. Он здесь, а жена с детьми у своей матери в уездном городишке. Считай, три часа на поезде, включая пересадку. Когда поженились, думали, что за год, за два накопят на вступление в кооператив. Мечтали о двухкомнатной с кухней и ванной. Но тут ребенок родился, жена бросила работу. Голяж гостил у них раз в неделю по воскресеньям. Когда второй родился, перестал откладывать деньги. Ясно было, что все равно ничего не выйдет. На заводе его заявление лежало в самом низу, под грудой других. Уже не очень верилось, что настанет день и заживут они вместе. «Но теперь-то что-то же сдвинется. Заводской совет, дирекция, журналист этот тоже чем-то помогут».
