Это и был последний раз, когда Люба услышала новости о бывшем муже… Галина Николаевна же в себя так и не пришла. Инсульт у нее тогда не подтвердился, но вот рассудок не выдержал такого потрясения. После почти полутора месяцев в городском стационаре Марина и Вика привезли домой совершенно другую Галину Николаевну. Ни говорить, ни обслуживать себя она не могла, просто сидела в кресле и качалась из стороны в сторону, разговаривая с невидимыми людьми. Иногда ругалась с кем-то, иногда смеялась и приветливо махала рукой.
– Любашка, это жутко, – рассказывала Любе Наташа, которая ходила к Смирновым делать Галине Николаевне назначенные уколы. – Она меня то Мариной, то Викой называла и ругалась страшно, матом! Я думаю, грузчики в порту покраснели бы от такого… Это она думала, что я – это кто-то из ее дочерей, и костерила меня на чем свет стоит.
– Никогда бы не подумала, что такая женщина характерная, как Галина Николаевна, и такое случилось, – качала головой Люба.
– А я думаю, всегда она была со странностями, просто от нервного потрясения это усугубилось, – сказала Наташа. – Разве может быть нормальный человек таким злым? Я считаю – не может.
Слухи тогда по Калиновке ходили разные. Кто-то говорил, что мать Олега и довела до петли, потому что пилила и упрекала его непрестанно. Другие говорили, что это Вика «помогла» брату сделать такой страшный выбор, чуть не ежедневно закатывая скандалы и истерики, которые слышали все соседи.
Со временем поутихли все сплетни и пересуды, появились на селе новые поводы для обсуждений, да и просто за повседневными заботами позабылись эти события в чужой семье. Только через несколько лет, когда Люба сидела в кабинете и оформляла какие-то бумаги, вошла в ее кабинет странно одетая женщина. Высокая и бледная нездоровой бледностью, с крючковатым носом и всклокоченными волосами, торчащими из-под вязаного берета, она странно озиралась по сторонам, а потом присела на краешек стула:
– Здравствуйте! Меня к вам направили, чтобы я взяла у вас выписку из карты, а еще бланки документов – все, что необходимо! – сказала посетительница взволнованным голосом, и Люба с огромным трудом узнала в женщине Викторию Смирнову.
Вика то ли не узнавала Любу, то ли старательно делала вид, что видит ее впервые. Надо сказать, что у нее и вид-то был не совсем здоровый, поэтому Люба вполне допускала, что Вика себя так ведет теперь всегда.
– Вам документы на себя? – спросила Люба, решив не нервировать посетительницу.
– Нет, мне на мать! – Вика неприятно осклабилась. – Мы ее оформляем в дом престарелых.
– Галину Николаевну?! – Люба отложила ручку в сторону.
– А! Вы тоже уже про нее слышали! – Вика покосилась на Любу. – Неудивительно, про ее характер не только в Калиновке слышали! Она нам вообще жизни не дает, понимаете? Брата до петли замучила, теперь за меня взялась… Я не могу больше… понимаете?
– Я вас не осуждаю, – тихо ответила Люба. – Это дело семейное, и меня оно не касается. Посидите, пожалуйста, в коридоре, я все подготовлю и вас приглашу.
Вика вышла в коридор, оставив за собой шлейф давно не стиранной одежды. Люба же никак не могла прийти в себя, потом сняла трубку телефона и набрала номер заведующего Калиновской амбулаторией.
– Роман Павлович, это Любовь Чернова беспокоит. Скажите, пожалуйста… У меня тут Виктория Смирнова, по поводу матери своей пришла… И по поводу пансионата для нее…
– Да, это я направил, – голос Конева зазвучал немного сердито. – Там в доме такое творится… Наши девочки уже не соглашаются к ним на вызовы ходить, а вызывают Смирновы теперь часто, им же городской телефон поставили. Я сам договорился, чтобы Галину Смирнову приняли сначала в районе, а потом определили в учреждение, иначе нельзя. Дочь не обеспечивает уход ни за собой, ни за матерью. Я пробовал звонить старшей, так она меня… извините, просто послала. Нужно, чтобы Сергей Николаевич все подписал ей, прошу вас, посодействуйте.
– Понятно, – сказала Люба. – Я все подготовлю, не беспокойтесь.
Люба сделала все, что обещала. Только вот на Вику не понадеялась, выдала ей только несколько бумаг, а все остальное отправила на следующий день машиной в Калиновку, лично Коневу.
– В дом престарелых, говоришь? – покачал головой дед Иван, когда Люба рассказала об этом дома. – Ну что же, я не удивлен. И думаю, что Конев прав. При таком уходе, когда дочка сама не в себе, а старшая и глаз не кажет, лучше уж пусть государство позаботится. Не дай бог никому такого на старости лет, конечно. Но это уж кто что заслужил, как мне думается.
Через время Люба узнала, что Марина, старшая дочь Галины Николаевны, все же приехала в родную Калиновку. Но лишь затем, чтобы определить в больницу свою сестру, которая, мягко говоря, повредилась головой и стала кидаться на проходящих мимо двора детей. Больше Вику никто никогда в Калиновке не видел, как и саму Марину тоже. Она продала родительский дом, стараниями Вики превратившийся за это время «в помойку». Продала быстро и за бесценок, а после навсегда уехала из родных мест.
Люба тогда думала, что если бы ей кто-то сказал в то время, когда она выходила замуж за Олега, что в его семье все вот так произойдет… она ни за что бы не поверила! Как же все-таки непредсказуема судьба человеческая…
