Такано казалось, что ответственность за военное поражение гораздо тяжелее ответственности за жизнь подчиненных в лагере и за их репатриацию. «Притом вина подполковника Хагивары, - думал он, - вовсе не ограничивалась тем, что он погубил на фронте многих своих подчиненных, разве не ответствен он также за их поражение и на Гвинее, и на острове Б.? Более того, как подполковник сухопутных войск, он, так же как и другие офицеры, несет ответственность за всю эту войну в целом. А потому он должен значительно острее, чем подчиненные ему солдаты и офицеры, чувствовать свою вину и стремиться всеми силами ее искупить. Ему следовало поселиться в жилище, более скромном даже, чем солдатские казармы!»
Однако, глядя на дом подполковника Хагивары, никак не подумаешь, что он чувствует за собой какую-то вину и раскаивается в чем-то.
Последние полгода Такано очень переживал, что остался жив, тогда как его подчиненные и боевые друзья погибли, он страдал и оттого, что у него не хватало силы воли покончить с собой. Чувству ответственности научила его армия, ее установки, ее дисциплина.
Но за эти полгода Такано с удивлением понял, что ничего этого не существует; он узнал, что все высшие офицеры, которые должны были бы чувствовать свою вину еще острее, пытаются свалить ее на других.
Все это стало ему известно лишь в лагере для военнопленных, главным образом, из газет, которые переводил Кубо. Увидев на берегу моря штабных офицеров в обычной форме, он прямо оторопел. «Значит, армия еще существует», - подумал он тогда.
А теперь этот дом командира батальона… Как можно в лагере для военнопленных соорудить себе подобное жилище? Откуда все это? Этот порядок, этот дух? Да сознают ли они вообще всю тяжесть капитуляции? Такано с болью почувствовал, что атмосфера лагеря несовместима с его душевным состоянием, с тем внутренним разладом, который терзал его.
- Эй, денщик! - позвал подполковник.
Из дома вышел солдат. Подполковник отдал ему лейку, сказал что-то и минут через пять появился в военной форме.
Толстенький человек с маленькими усиками и пронзительными глазами и, как видно, резким характером обвел внимательным взглядом ряды пленных, всматриваясь в каждое лицо. Разумеется, подполковнику уже доложили об инциденте на берегу.
- Смирно! - скомандовал стоявший на правом фланге поручик Татибана. - Господину командиру полка - поклон! - Он подбежал трусцой к центру шеренги и неловко, сдавленным голосом отрапортовал: - Пятьдесят два человека во главе с поручиком Татибаной с сегодняшнего дня приданы батальону как шестая рота. Докладывает поручик Татибана.
- Вольно! - кивнул подполковник. И снова медленно обвел всех мрачным, пронзительным взглядом. Непонятно было, что сейчас сорвется с его уст. Помедлив, подполковник произнес:
- Думаю, вы попали в плен, как говорится, «когда все стрелы кончились, а меч сломался». Тем не менее вы не должны забывать - прошу обратить на это внимание, - что между нами есть существенная разница - мы сложили оружие не по своей воле, а по приказу его величества.
…«Когда все стрелы кончились, а меч сломался», - услышал Такано и вспомнил, как они попали в плен. К тому времени в роте из двухсот человек в живых оставалось двенадцать. Только пятеро или четверо из них могли кое-как передвигаться. Остальные лежали, завернувшись в одеяла, распухшие от голода, обессилевшие. А по джунглям, словно голодные волки, рыскали дезертиры, убивали своих товарищей, чтобы съесть. Такано вспомнил, как они сбрасывали трупы умерших в глубокую речную долину - чтобы их не вырыли из земли и не съели. Вспомнил, как бедствовали без соли, - нечем было заправить варево из кореньев и трав, собранных в джунглях.
Затем взглянул на изысканное жилище командира полка, так похожее на интимный особнячок. По вечерам у подполковника наверняка собираются гости. Пьют, едят… Здесь, в районе Рабаула, скопились большие запасы продовольствия, которое предназначалось для отправки на фронты Новой Гвинеи и на остров Б. Говорят, что продовольствия и боеприпасов здесь хватит на десять лет, так что господам офицерам будет что есть, даже если репатриация и затянется. И этот офицер, обжиравшийся в тылу, еще смеет говорить им: «Думаю, вы попали в плен, когда все стрелы кончились, а меч сломался», смеет заявлять, что они не такие, как он!
Такано почувствовал, как в душе его закипает гнев - впервые с тех пор, как он попал в плен. До этого момента он лишь страдал от сознания вины перед теми, кто погиб, теперь же он испытывал гнев за судьбу своих однополчан.
- Вот ты! - Подполковник ткнул пальцем в одного из пленных. - Скажи-ка, что должен делать солдат императорской армии, попав в плен?
Ефрейтор Акаги, на которого указал подполковник, молчал. Он побледнел. Видимо, его тоже душили гнев и боль.
