На другой день после представления командиру полка пленные на работу не ходили. Их по одному вызывали во флигель к командиру роты и допрашивали. Флигель стоял в стороне от казармы, в небольшой комнатке, где дощатый пол был застлан циновками. Капитан Оцука допрашивал пленных, расположившись за маленьким, низким столиком. Усадив пленного перед собой, он задавал ему вопросы.
Первые вернувшиеся с допроса пленные сообщали:
- Допытывается, как я оказался в плену. А когда спросишь, зачем ему это знать, отвечает, что пишет на нас послужные листы, чтобы составить список для репатриации.
- Как же так? - удивился кто-то. - Наш репатриационный список давным-давно уже составили австралийцы. И должны были передать японскому правительству или местному японскому командованию. Разве не так?
- Он объяснил, что требуется новый список.
- И все равно, - заметил кто-то, - нечего допытываться, почему да отчего. Достаточно записать, как это делали австралийцы, где и когда ты попал в плен.
- Не то чтобы это был допрос, - доложил один из побывавших во флигеле, - но, похоже, хотят знать, мог ли ты еще сопротивляться, когда попал в плен, или нет.
По лицам пленных пробежала тень. Вроде бы и армии уже не существует, и военного трибунала нет, а им зачем-то понадобились такие подробности. Зачем?
Для большинства пленных вопрос о том, как они оказались в плену, был самым болезненным. Таких, кто изнемог от ран и голода и был подобран солдатами противника без сознания или, как Такано, внезапно попал в окружение и не смог оказать сопротивление, было сравнительно мало. Большинство отстали от своей части и бродили в джунглях в одиночку или маленькими группами до тех пор, пока не в силах терпеть муки голода, привлеченные запахом хлеба, не подходили слишком близко к лагерю противника. Они попали в плен случайно, по неосторожности в отличие от таких, как Кубо, который сдался по собственному желанию. И тем не менее мало кто из них откровенно признался в этом своим товарищам. Просто по некоторым деталям можно было об этом догадаться. В лагере были и такие люди, как фельдфебель Танабэ, - до сих пор никто не знал, где, когда и каким образом он попал в плен. Поговаривали даже, что Танабэ будто бы офицер. Настоящего имени его никто не знал; было лишь известно, что в лагере он живет под вымышленным именем.
По мере того как распространялись известия о капитуляции Японии, о том, что армии больше не существует, что в государственном аппарате произошли перемены, все большее число пленных открывало свои настоящие фамилии - к удивлению австралийского военного командования. Наконец перед самой посадкой на корабль была проведена окончательная проверка списков. Разнесся слух, будто японское правительство не признает пленных с вымышленными именами и они не смогут вернуться на родину. Тогда многие назвали наконец свои настоящие имена. Однако оставались еще пленные, которые, как и Танабэ, все еще скрывали свои имена и отказывались сообщить свое звание и номер части.
Поэтому, когда начались допросы, для многих это оказалось серьезным испытанием.
Младший унтер-офицер Исида был одним из тех, кто, почти умирая от истощения, сам перебрался к противнику, притом он вовсе и не скрывал этого факта от остальных. Однако даже Исида не знал, что ему говорить и как держаться на допросе. Признаться, что добровольно бежал к врагу, не хватало духу, соврать - как-то неловко.
- Кубо-сан! Что вы собираетесь делать? - спросил он у ефрейтора. - Не лучше ли прямо признаться, что сдались, и все тут.
- Зачем лезть на рожон! - ответил Кубо. - Я вовсе не намерен этого говорить. По крайней мере здесь. Только обозлятся и вовсе отвернутся от нас. Не лучше ли сначала объяснить подробно, в каких ужасных условиях оказались мы на острове Б.
Слова Кубо ободрили не только Исиду, но и всех остальных. Однако сам Кубо внутренне был вовсе не спокоен. Его до сих пор мучили угрызения совести оттого, что там, в джунглях, он бросил товарищей и пошел сдаваться в плен один. Утешало лишь сознание, что у него не было иного выхода: ведь даже в тех условиях он не смог найти себе попутчиков, которые поняли, бы его правильно и последовали бы за ним. Кубо не отважился бы признаться кому бы то ни было, что бежал один, бросив товарищей. И тем более он не мог сказать этого такому командиру части, как подполковник Хагивара.
