Йарахонг, Город тысячи храмов, гниет изнутри. Его раздирают склоки, старые обиды и свежие амбиции.Молодой жрец Истины расследует убийство, а находит заговор. Подросток-паломник становится жертвой обмана и попадает в водоворот событий. Ребенок, живущий в трущобах, мечтает отомстить за смерть матери. Как связаны эти трое и смогут ли достичь своих целей?И что это там шепчет во тьме?
Отчаянный крик разбил утреннюю тишину, взрезал облака, скопившиеся туманом на мостовых, разогнал галок и священных белых голубей.
Кричала послушница храма торговли. В благословенном и нетленном Йарахонге, Городе тысячи храмов, произошло немыслимое. Убийство.
«Убийство», — шептались только что срезанные жертвенные цветы.
«Убийство», — бормотали каменные барельефы.
«Убийство!» — судачили паломники и послушники.
Это вам не благочестивая кончина от старческой немощи, хворобы или милосердного яда. Смерть заявила о себе вульгарно и зримо. Труп бесстыдно раскинулся на краю базарной площади рядом с фруктовым прилавком, залив мостовую и рассыпанные фиги кровью из рассеченной груди.
Через четверть часа Игнасий, молодой жрец храма Истины Всебесцветного Яэ, был там. Над телом бесновался старик-служитель Ахиррата, бога пророчеств. Толпа впечатленно глазела.
— Истину глашу вам! Кровь пролилась на землю града! Кровь! Поправ законы божеские и людские! Древние соглашения падут! Пламя и кровь завладеют градом! Пламя и кровь! Пламя!
С последним выкриком старик плашмя рухнул на труп, содрогаясь в рыданиях.
Игнасий выждал немного времени, подошел к пророку и тронул за плечо. Тот встал, будто проснулся. Глаза его были сухими и горели фанатичным огнем, рот кривился в усмешке. Старик пошатнулся, будто пьяный, и побрëл прочь. Кровь густо покрывала рукава и полы вышитого лилового балахона. Толпа расступилась перед ним и сомкнулась за спиной.
Игнасий провожал пророка взглядом до тех пор, пока тот не скрылся за людьми. Затем натянул тонкие хлопковые, с примесью паучьей нити, перчатки и проговорил полушепотом:
— Всебесцветный Яэ, дай проницательности понять истину. Дай зоркости разглядеть, что случилось.
Игнасий ощутил легкое нетерпение с долей любопытства, исходившее от средоточия — места в груди, где связь с богом ощущалась ближе всего. Зрение и мысли прояснилось. Детали стали чётче.
Разрез на теле выглядел ровным и глубоким. Нечто рассекло грудину от левой ключицы до нижних ребер. Удар, несмотря на изрядный рост погибшего, нанесли сверху вниз. В ране проглядывали края белых чисто срезанных косточек. От испятнанных одежд смердело кровью и вином. Игнасий сглотнул слюну, подавляя тошноту, и продолжил осмотр. В поясной суме нашелся пучок тонких окрашенных красным свеч. Чуть в стороне поблёскивал отлетевший медальон с угловатым кристалликом, знак богини Тимарет. Там же, неподалёку от тела, в мостовой осталась щербинка. Как будто что-то пролетело насквозь через падающее тело, воткнулось в камень, а потом исчезло.
Игнасий выпрямился. Негромкий говор толпы сливался в единое целое, как шум воды в ручье, как галочьи крики. Если прислушаться, можно было разобрать отдельные фразы.
— О милосердные боги, ужас-то какой.
— За что ей такое испытание? Бедняжка, молоденькая совсем. Увидать такое.
— А вот при Сианэ-плодородии такого не было, и при Име-дожде, и при…
— Да при чем тут Има. Он тоже не знал наперед, что будет. Вот бы нам…
— Верно говорили, год несчастий. Как начался паршиво, так всё хуже и хуже. То град, то вот смертоубийство это.
— Эх, фиги-то, фиги пропадают!
— Он говорил: кровь. Кровь и пламя. Это всё неспроста.
— И ни ветерка. Спит Инаш-ветер, что ли? А тут такое.
— Да что он сделает?
— Фиги валяются. Сладкие небось. Ишь, раскидали.
Крупная черная галка подлетела, клюнула лиловый бок откатившегося плода и тут же, кем-то напуганная, поднялась на крыло. Скоро слетятся и другие.
Послушница храма торговли всё еще была здесь, сидела на широких ступенях. Игнасий опознал ее по дрожащим пальцам, комкающим платок, по заплаканному лицу, пошедшему красными пятнами. Он присел рядом, заглянув в опухшие от слез глаза.
— Как ты нашла его? Расскажи.
Женщина поморгала, будто не вполне понимая, где находится. Потом все-таки заговорила.
— Я… я услышала звук, — голос был отрешенным, безучастным, — я подумала, кто-то споткнулся и упал. Подбегаю помочь, а он… лежит, — послушница застыла, уставившись в одну точку.
— Ты видела кого-то рядом? Шаги? Голоса?
Женщина молчала. Игнасий щелкнул пальцами, привлекая ее внимание, и повторил вопрос.
— Нет. Не знаю. Не знаю, — она замотала головой и скрючилась, спрятав лицо в коленях, — кровь, везде кровь. Блеск и кровь, — бормотание было таким тихим, что Игнасий едва разбирал слова.
— Какой блеск, откуда? Расскажи. Что блестело? — Игнасий подался к ней и потряс за плечо.
Женщина молчала.
— Хватит вопросов. Тебе лучше уйти. — Жрица-целительница в желто-зеленых одеждах аккуратно, но твердо оттеснила Игнасия назад, опустилась на корточки, прикоснулась к макушке послушницы. Плечи женщины дрогнули.
— Все позади. Сейчас тебе станет лучше.
Игнасий нехотя подчинился. Целительница права. Не стоит причинять пустой вред. Он и сам все выяснит, если ему достанет на то умений и божьей милости. Возможно, люди из соседних храмов что-то видели и слышали.