Накануне дня освящения церкви Иоанн едва успевал принимать прибылых. Архимандрит Спасского Павел приехал с несколькими монахами и возом всякого добра. Как и всегда, неторопливый в движениях — сановитый даже, обласкал своими мудрыми глазами, попросил вести к храму. Поднялись тропой на Старое Городище. Увидев открывшуюся церковь, а за ней плотное полукружье сосен, покачал головой, повернул улыбчивое лицо.
— Так вот какова она, твоя палестина! Теперь понимаю, отчево ты всегда торопился в свою пустынь. Сосны-то каки высоки! Благоуханными главами возносятся к небесам… Да, не ложно молвится: среди берёз веселиться, а в бору молиться. Духовито тут, легко…
Зашли в церковь. Несколько чернецов у дверей шоркали дресвой плотно сплочённый пол. Невольно замолчали у порога. Внутренность храма — обнажённое дерево, открыто сияло нежной, ещё влажной медовой желтизной. Невысокий иконостас добавлял тепла стенам — вспыхивал искорками позолоты нимбов святых, начищенной медью окладов икон и венчающего креста в сиянии. Широкие золотые полосы солнечного света косо падали на жёлтый чистый пол и тоже добавляли праздничной чистоты и весёлости храму. Пахло в нём сосновой смолкой, воском и можжевельником.
— Свято тут! — не сдержал себя архимандрит.
У правого клироса дьякон пробовал голос.
— Горазд гласом, кто сей?
— Из Санаксарского…
С узлом подошёл незнакомый Иоанну монах. Павел поманил чернеца к себе.
— Это — мой. Клади сюда!
На длинном столе, что стоял у окна, чернец развязал узел. Павел принялся показывать.
— Даруем храму напрестольное Евангелие, облачение, иконы и свечи.
— Не знаю, как и благодарить…
— Бога благодари, игумен!
Павел ещё раз оглядел внутренность церкви и буднично, с ленцой объявил:
— Определи меня на покой — натрясло за дорогу.
— В мою келью пожалуйте!
Только Иоанн отвёл архимандрита отдохнуть, как, почти вместе подъехали из Арзамаса свои родненькие из Введенского с Афиногеном и Фёдор Головачёв из села Ездакова. На двух телегах помещика желтели медные колокола.
Введенских отослал к Дорофею.
— Афиноген, друже, братья… Ступайте к моему келарю, уж он вам работки задаст!
Широко распахнув руки — на этот раз Иоанн в приличной по случаю рясе, шагнул встречь Головачёву.
— Фёдор Васили-ич! Колокола для нас — это же…
Головачёв подошёл под благословение, после смял улыбку.
— Я у арзамасского соборного протопопа сведал о чине благословения колокола. В том чине сказано: «Яко да вси слышащие его, или во дни или нощи, возбудятся к славословию имени Святого Твоего».
— Тако, тако, Фёдор Васильевич! Ну, везите к церкви.
— Сами на звонницу взнесём и укрепим — у меня мужики дюжие. Большой — вервием поднимем. Запаслись, как же!
Только на поварне квасу выпил, подъехал Иван Васильевич Масленков.
— Ждал, ждал тебя, дорогой! — радовался Иоанн.
Иван Васильевич сбрасывал с себя длиннополую хламиду, что накидывал на себя в дорогу от пыли. Увесистый узел он внес в церковь сам. Купец развернул холст, в глаза плеснули яркие краски.
— Вот, как и обещал. Прими…
Храмовый образ Пресвятые Богородицы Живоносного Ее Источника, обложенный позолоченным серебром, восхитил Иоанна.
Масленков поддакнул:
— Да, есть и в нашем Арзамасе пресловущие изографы!
Далее Иван Васильевич разложил напрестольную одежду: пелены, церковную посуду.
Подошёл званый Дорофей.
— Прими икону и уверди на месте. Коробья есть?
— В ризнице два больших сундука приготовлены. А спицы для облачений сам набил.
— Улаживай тут…
Вышли из церкви. Ещё на паперти увидели поднимающийся к кельям воз от темниковской дороги. На телеге были привязаны два больших плетёных короба.
— А это кто таковы?
Купец улыбался.
— Мои! Красное щепье везём. Завтра народ за столы пригласишь — чашки, ложки, стаканы, блюда, братины — всё буде нужно. Я даже чарки кленовые красные и ковши кленовые же закупил, — по-детски радовался Масленков. — У Артюшки Кондратьева из Выездной слободы целый воз отстегнул, а он уж со своим товаром в Москву наладился…
— Ну, ухарь-купец… Снял ты с меня заботу…
Внизу, у Сатиса, собирались прибылые люди на освящение церкви. Вздымались вверх оглобли телег, задымились костры.
— Ты смотри-ка… — удивлялся Масленков. — Пробудился запустелый Сараклыч. Не на ратную брань собираются сюда, не в доспехах, мечами опоясанные, а в праздничных одеждах под сень храма Господня…
— Для вечери любви сходятся православные, — согласился Иоанн.
— Ну, муж честен, оставляю тебя — отдыхай, а мне поклоны бить приезжим. Гляди-и, кто-то ещё пылит… А ты, друже, к Дорофею в келью напросись, у меня Павел на постое…
Подъехали арзамасские купцы Иван Сальников, Михаил Милютин и Иван Курочкин. Широко разложили свои дары: покровы, красивую завесу к царским дверям, одежду на жертвенник, стихарь, тафтяные покровцы на сосуды…[42]
— Это вот монахиня Никольского монастыря Анфиса Аргамакова с подношением. Тут — ризы луданные, оплечья золотом затканы… — кучер Милютина выкладывал и выкладывал из лубяного короба. — Кажись, всё…
— Красоты души оказали… Узнаю работу арзамасских мастериц! Купцы честные! Передайте Анфисе братский поклон!
