Каждый из нас, вероятно, может вспомнить моменты, когда он, сам в общем-то того не желая, обидел человека, причем не вообще человека, а близкого по духу, очень симпатичного, отчего то, что произошло, кажется особенно нелепым, мучительным, трудно забываемым. Где-то я вычитал образ ада: грешную душу там не жарят на сковородке, не варят в котле, а просто сажают в этакий «просмотровый зал» и показывают ей всю ее земную жизнь, но так, что душа теперь уже не слепа и глуха, как раньше, а все видит, все понимает,
То, что всколыхнулось во мне, когда вошел этот интеллигентный, очень приятный на вид мужчина – седой, лет шестидесяти, – конечно, далеко не самое худшее. И все-таки. Ведь что помогает нам лгать и делать гадости? Сознание того, что «все так делают – а я, что хуже (лучше) других?» И действительно, часто наши подлости со стороны выглядят как самозащита. Но бывают моменты, когда все очень даже ясно и никакие ссылки на обстоятельства просто не имеют цены. Разумеется, это особенно хорошо проявляется в мелочах (в крупном мы всегда очень заботимся о самозащите). По таким мелочам мы и можем – при желании – получить о себе некоторое, весьма приблизительное, конечно же, представление. Увидеть, так сказать, свой божественный облик.
Пустяковое происшествие это началось в Москве, около магазина рыболовных принадлежностей. Я как раз собирался выехать на рыбную ловлю весной, по последнему льду. Дело в том, что был перед этим у меня очень трудный и долгий рабочий период, я устал до чертиков и хотел как-то отвлечься. Не такой уж я страстный рыбак (это – в прошлом), но рыбная ловля хорошо отвлекает, тем более, если уехать подальше и на несколько дней. Вот я и решил поехать за несколько сот километров от Москвы. На Рыбинское море. И пришел в магазин покупать лески «Сатурн» и мормышки. И около магазина, где всегда вечером толпятся любители, увидел человека, который мне сразу понравился. Интеллигентный, очень живой, внимательный, культурный – ну просто великолепный мужчина лет шестидесяти. Звали его Николай Алексеевич. Родственная душа. Мы разговорились. Выяснилось, что и у него такой же период усталости и он хотел бы куда-нибудь подальше поехать, но вот не знает куда. Разумеется, я тут же посоветовал ему туда же, куда и я, но надо отдать мне должное все-таки – с самого начала попытался как-то удержаться на расстоянии. Прекрасный он был собеседник, в другое время я с удовольствием взял бы его в компанию, счел бы, как говорится, за честь, но ей богу же именно в этот раз мне так хотелось побыть одному. А был у меня на берегу Рыбинского моря знакомый дом – две старушки, у которых я уже останавливался однажды. И так я в воображении уже хорошо жил у них, коротая вечера за чаем при керосиновой лампе в полнейшем блаженном одиночестве! А тут – напарник, очень, ну просто на редкость симпатичный, однако же…
И я сказал:
– Там вообще-то гостиница есть, говорят. Да и у жителей можно устроиться. Поезжайте смело.
Здесь бы мне и остановиться – я всю правду сказал и себя свободным оставил, а нужно будет, конечно же, ему помогу… Но не удержался и добавил:
– В крайнем случае, я попрошу своих старушек, не пропадете…
Зачем я это последнее сказал? Кому эта тупая, неискренняя к тому же жертвенность нужна? Та самая «интеллигентщина», которая есть оборотная сторона истинной интеллигентности. Ведь я под угрозу главное – свою независимость, свою самостоятельность – поставил. Это ли истинное добро? Но: слово не воробей…
– Спасибо вам, большое спасибо, – ответил Николай Алексеевич, особенно просветлевший при моих последних словах.
И дальше, наверное, все уже ясно. Приехали мы вместе – почти вместе, на одном поезде, но в разных купе – я, спохватившись, нарочно не договаривался конкретно о встрече на вокзале. Но на станции назначения, конечно же, встретились. Пошли в одной группе рыбаков. Он, конечно же, сразу пристроился ко мне с разговорами, однако было уже мне ясно, что он и не попытается найти себе место, я ведь уже как бы пообещал ему. И очень он был доволен тем, что вместе мы с ним будем, а во мне досада неудержимо, ну, просто все собой затопляя, росла.
