Цепкая память князя держала суровое, но вдохновенное время первых рубежей, когда в походах на юг и запад закладывались камни его будущей славы. Там лилась рекой кровь, но поднимались в небо и пенные кубки за победы русских мечей и знамён. Оттуда, с высоты своего триумфа, зрили они сквозь забрала на сводящие с ума просторы новых границ земли Русской, завоёванной ими своей кровью, отвагой и великими страданиями.
— Ты что такой постный, князь? Хоть просвирки из тебя лепи, — тронул Мстислава вопросом Степан. — Вьюга тебе, шо ли, в лицо заглянула?
— Не береди душу. — Мстислав отодвинул испитую кружку. Взгляд его вспыхнул на миг, но тут же погас, как искра, на которую наступили ногою. — Вот уж скоро совету быть в палатах Мономаховичей… а что-то не видно союзных князей с дружинами… Мы да ростовчане с молодым князем Василько явились на зов Киева… А может, на посмешище? Где суздальцы? Где их князь Юрий Всеволодович[82]? Али грибами объелся, что гордыней и спесью зовутся?! Так гордыня и у нас в избытке имеется… и ножны наших мечей не заткал паутиной паук! У меня тоже — старые счёты с двоюродным братцем… Однако ж я в Киеве… Русь-то одна!
— Остынь, княже! Будет из-за сего кручиниться. Гляди, уж и так стал темнее тучи. Приедут князья! Куды им деться? Уж не думает же суздальский князь, что татарва, придя на Русь, обойдёть его стороной?
— А вот и вопрос!.. — Мстислав мстительно сузил глаза. — Каждый нынче промышляет о своей голове… Я слышал, этот надменный суздальский гордец алчет съезда у себя во Владимире… а потому и не едет на совет в оскудевший Киев.
— Може, и так… — кашлянул в усы воевода. — Тю, властолюбец чёртов! А ведь суздальцы, владимирцы — сильная подмога… Ежли татарев истинно тьмушшая… где ж нам двинуться в степь без них? У Василько Константиныча копий не густо — панцирников горсть, а верховых и того меньше… Да и сам он дитё — недавне из отроков вышел. Усы ишшо нежные, в сыны годится тебе. Вся надёжа на Божью милость! — Голос Степана Булавы прозвучал отрезвляюще горько, но крепче резанули по сердцу другие слова воеводы: — Воть ты глаголешь, пресветлый, защитники мы… — Старый воин наморщил лоб, задумчиво опёрся рукою на средокрестие меча. — А воть скажи по совести, княже, кто? Кто знает о наших с тобой бедах и чаяньях там, на севере Руси? Разве всё тот же треклятый суздальский князь, дак и он околот южной Руси мыкается… А шо ж сосед наш северный? Коломна, Рязань, Москва и другие… Аль в ихних жилах басурманская бьётся кровь? Где ж их секиры и копья?! Слышат ли оне, знают ли?..
— Врёшь, Булава! Ишь ты, распыжил брови! — Глаза Мстислава вспыхнули гневом. — «Кто знает? Кто вспомнит?» Гляди-ка, забила его, старого чёрта, лихоманка! А я тебе скажу, кто! Дети наши, святые хоругви наши, Господь Бог и потомки… право, недурная братия, а? Родина — она, воевода, никого не забывает. А все наши старания и помыслы… для неё. Ты думаешь, что я здесь шапку ломаю? Да и ты? Нет, друже, не свою мошну[83] набить. Мы здесь с тобой не временщики, не наёмники, не воры! Знамо дело, богатыми не станем. Заслужим сто — проиграем тыщу… Так ведь не в сём счастье наше, Булава. Аль я не прав?
Князь громыхнул лавкой, обошёл стол, обнял спешно поднявшегося воеводу за высокие плечи:
— Как бы ни было, не горюй, старина. Ежли не мы, то кто?.. Мы ли не в стане воинов рождены и крещены русским именем?! Постоим за Русь! Покуда у неё есть верные сыны — она как у Христа за пазухой… Ну-т, что там у нас, развиднелось, похоже?
И тут на звоннице Святой Софии бухнул набатный колокол. С княжеского двора послышались крики и восклицания: «Едут! Еду-ут!»
Мстислав вспыхнул взором:
— Ужель услышал наши молитвы Господь? Никак, суздальцы прибыли! Встретим, Степан… Всё краше, чем тут взаперти душу рвать.
Однако ожиданиям горожан не дано было сбыться. «Эх, начали за здравие… кончили за упокой». Шум и гам на княжем дворе случился совсем по другому поводу. Нет, не суздальцы и не владимирцы пожаловали в Киев…
…Поутру к южным воротам столицы на загнанном коне, забрызганный до бровей грязью, примчался гонец. Жеребец рухнул у самой заставы, в его распоротых шпорами боках копошились черви.
Стража свезла к палатам киевского князя чуть живого посланца. Лицо его было словно обуглено страхом. Изгвожденный ветром и дождём, он слабо хрипел одно и то ж:
— Татары… идут!.. Та-та-ры… близко…
Его отмыли, влили в глотку добрую чарку ядрёного горлодёра; чуток привели в чувство, и лишь тогда в гонце кто-то из челяди с сомненьем признал княжеского добытчика — Перебега. «Да только тот… отправляясь в степь, — пояснил дворовый холоп, — то бишь наш Перебег, был чёрный как смоль… а энтот седой совсем… белый как лунь, и старый».
На вопрос: «Где остальная братия?» — ответ был прям и краток:
— Их всех… свежевали… заживо…
Толпа охнула, обмерла, зароптала, истово осеняя себя крестом. В глазах горожан замерцал суеверный страх. Чёрная весть расправила крылья, полетела по Киеву…
— Эй, прочь с дороги! Пшли вон!
