Вдруг разомкнулось, подобно железным челюстям, рычавшее в безумстве человеческое месиво, качнулось в сторону, затем в другую, и снова — бранные вскрики, проклятья и рёв огласили пологий склон…
Но вот развеялась пыль, и на том месте, где только что звенели мечи и сабли, где сшибались копья и бились полные жизни и отваги сердца, выросла гора изрубленных тел. Последний половецкий джигит рухнул наземь, и конь с седлом, сбившимся под брюхо, нелепыми скачками понёсся прочь по равнине, взлягивая задними ногами.
Зловещая тишина распахнула крылья над гудящим ристалищем, но лишь на миг… Над плотными рядами татар взмыл трёххвостый бунчук в твёрдых руках Джэбэ-нойона, вселяя в воинов стальную отвагу.
Над половецкими шлемами тоже воинственного взлетели к небу пёстрые значки[94], и по приказу старого хана Котяна тысячи воинов бросились в наступление. Исполняя волю всесильного и высочайшего повелителя, половецкая орда стала вытягивать вперёд свои фланги, как изгибающиеся руки, чтобы взять в «клещи» врага. Но монголы не дрогнули, не повернули коней. Напротив, они остались на месте и не пытались вырваться из стремительно смыкавшегося кольца.
«От лагеря отделился первый отряд монголов. Тысяча сомкнутых всадников, по сто человек в ряд, устремилась на низкорослых лохматых лошадях, покрытых железными и кожаными панцирями. Они неминуемо должны были прорвать нестройную, колеблющуюся линию половцев, широко растянувшихся по степи.
— Кху-кху-кху-кху-у! — слышался звериный рёв монголов.
От основного куреня оторвалась вторая тысяча и покатилась по степи. На солнце вспыхивали слепящим блеском стальные шлемы, металлические щиты и изогнутые мечи»[95].
…Старейший половецкий хан — хозяин степи Котян — казался спокойным и величавым, сидя в седле своего туркменского скакуна с красным хвостом[96]. Оставаясь на возвышенности вместе со своими приближёнными, он наблюдал за боем, и только потемневшие скулы да беспокойно бегающие глаза выдавали тревогу и всё нарастающее отчаянье хана.
Он прекрасно видел, как от общей «тьмы» татарской конницы отсекался отряд за отрядом и неудержимо, словно горный поток, нёсся вперёд с хриплым, душераздирающим боевым кличем «кху!».
…В какой-то момент половцы заметались. Крайние сотни повернули морды коней к лагерю грабить монгольские обозы. Но от ставки Джэбэ-нойона мгновенно отделилась ещё одна тысяча и так же легко и ровно понеслась наперерез половцам. Оба отряда сшиблись насмерть.
Жёлто-бурое облако пыли окутало место сечи. Оттуда, как из горящего улья, стали осами вырываться отдельные половецкие всадники и, прильнув к гривам коней, опрометью уноситься в степь.
— О, боги!.. Подобного этому я не зрил никогда! — поднимая на дыбы своего «туркмена», в бессильной ярости воскликнул Котян.
В парчовом малиновом чекмене, подбитом соболем, в тиснёном кожаном шлеме, опушённом красной лисой, и в червлёных сапогах, расшитых серебряными нитями, он разъезжал туда-сюда по холму, то и дело хватаясь за рукоять кривой сабли, сверкавшей алмазами, и впивался глазами в клубящуюся пылью даль.
…Между тем четыре отряда монголов один за другим в жёстком, стройном порядке взяли направление на сердцевину развёрнутых половецких войск, на ту возвышенность, где находился Котян и его свита.
Взрывы монгольских возгласов «кху-кху-кху!» застучали набатом в ушах хана. Всё ближе и ближе!..
«Кто сможет остановить эту проклятую лавину?!» — Котян крутнулся в седле. Его верных защитников рядом не было. Все они направили своих коней в сторону битвы. Один лишь воевода Ярун с тремя сотнями личной охраны хана ждал его приказаний.
— О небо! Покарай нечестивых псов! Вперёд! Убейте их! Изрубите! Слава и почести вам подмога!
— Ай-я-а!! За мной, джигиты, у кого сердце барса в груди! — крикнул Ярун, и воины на горячих конях тесным кольцом обхватили его.
Вспыхнул меч Яруна — это был знак начала атаки.
…От внезапности нападения ряды монголов смешались. Словно беркут, кружил Ярун по полю брани, опьянённый схваткой, и быстро погасал свет солнца в очах тех, кого настигал его меч.
Окружённый надёжными молодцами-аланами[97], храбро бился Ярун, показывая пример бесстрашия; но половцы, уже сполна вкусившие бешеный натиск татар, — бежали.
…Непобедимый Котян был на грани безумия. Его лучшие, испытанные силы бросились навстречу монголам. Но те задержались ровно настолько, чтобы прорубить себе русло, и хлынули дальше, к той высоте, где находился главный половецкий хан.
…Из жестокой рубки, как из огненного чрева Иблиса[98], выскочил на коне Ярун; вид его был ужасен — глаза залиты чёрной кровью, рот перекошен в зверином оскале:
— Спасайся, Высочайший! Сегодня не наш день! Боги от нас отвернулись…
Котян взмахнул плетью, храпевший быстроногий скакун сорвался с холма вниз, точно подхваченный ветром, понёсся на север вдоль мерцавшего Днепра…
