…С девушками тоже получилось просто и легко. Чагр мог быть доволен дочерью. Позвала Настасья Фотинью и Порфинью в свои покои наутро, велела заправить постели, а после поручила их заботам крохотного Олега. Годовалый мальчик только-только научился ходить, и юные отроковицы, держа его за руки, вывели гулять в сад. Стоя на крыльце, Настасья слышала их громкие голоса и звонкий смех. Сперва она не могла понять, которую девушку как звать, но быстро сообразила: светленькая и курносенькая – та Фотинья, чёрненькая и смуглолицая – Порфинья. Фотинья шустрая и весёлая, Порфинья – более строгая и рассудительная. Миловидны дочки житьих, но ей, Настасье, обе они – не соперницы. Куда им? Ну, повертятся в княжом тереме, а потом выйдут замуж за кого-нибудь навроде Петруни, нарожают чад. А может, кто из них похитрей окажется, поближе ко княжому столу устроится. Вон та, с носиком смешным, стойно шарик, по всему видно, ловкая девка. Окрутит какого боярчонка и будет здесь, в Галиче, в тереме боярском хозяйничать. И надобно, чтоб помнила, не забывала, кто ей прежде иных милость оказал и возле себя пристроил.
Настасья велела челядинкам накрыть в палате широкий стол и пригласить обеих девушек разделить с ней трапезу.
Во время обеда она много говорила о том, что покуда неловко чувствует себя в этом огромном тереме, что чужая она здесь, и если б не сын, ни за что не осталась бы здесь надолго. Девушки вздыхали и кивали головами: понятны, мол, твои, госпожа, беды.
После Настасья подарила Фотинье дорогой пуховый плат из козьей шерсти, Порфинья же получила из её щедрых рук перстень с жемчужной жуковиной[148]. Девушки несказанно радовались подаркам и чуть ли не визжали от удовольствия.
– Топерича почасту буду звать вас, – объявила им на прощание Настасья.
Этот отцовый наказ она старательно выполнила.
…Яволода она нашла на конюшне, когда уже возвратился он из села, куда ездил сопровождать Ярослава.
– Чегой-то, отроче, в тройке моей удалой левая пристяжная прихрамывает. Поглядел бы, – попросила она юношу.
Яволод молча поклонился ей, приложив руку к сердцу, и побежал смотреть лошадей. Исполнителен был сын Млавы, даже чересчур ретив. Ну да молод покуда, да ещё и помыкался на чужбине. Рад, верно, возвращению своему.
Настасья подошла к стойлу, вновь подозвала его:
– Подойди-ка, отроче. О братьях твоих вопросить хочу. Как они. Добре ли устроились?
– Да, спаси тебя Бог, госпожа. Твоими молитвами. Всё у них в порядке.
– Тебе, ежели что надо, приходи, не бойся. Чем могу, всегда помогу, – проворковала Настасья.
Яволод усмехнулся и снова поклонился ей в пояс.
– Благодарю, госпожа. Милости твоей николи не забудем.
Он говорил мало, больше слушал, кивал, кланялся.
«А ентот непрост. Не Петруня и не Фотинья. Ну да и такие тож, верно, надобны. С батюшкой о нём перетолкую», – подумала Настя, смотря на бесстрастное красивое лицо юного сына боярина Ляха.
Молод совсем, вон пушок первый едва пробивается над губой и на подбородке. А непрост, видно, ох как непрост боярский отпрыск сей.
– Заутре поеду я в дом свой, на Ломнице-реце. Со мною поедешь, за лошадьми приглядишь. Со князем я уговорюсь, разрешит. Готовься, отрок.
Круто повернулась на каблучках красавица, павою полетела обратно в терем. Хмуро глянул Яволод ей вослед, но тотчас отвернулся.
…На следующий день они поедут по размытому вешними дождями шляху на Ломницу, и Яволод подсмотрит, как и где готовит дочь Чагра своё зелье. Никому покуда не скажет он о виденном, но место это запомнит навсегда. Мнилось юному сыну Ляха, что княжеская наложница отныне будет у него в кулаке.
Устав от ласк, Ярослав задремал. Перед взором его плыли холмы родной Галичины, он слышал журчание ручья в зарослях орешника, взирал на толстые, поросшие мхом стволы могучих патриархов-дубов. Запах весенних трав дурманил голову. Почему-то становилось на душе легко и тихо, и не было никакого дела ему до разорения Киева, до войны угров с ромеями, до усобиц ляшских князей. Мирно плыли по голубому небу белые кучевые облачка, где-то вдали раздавались звуки пастушьего рожка, высоко в небе кружили птичьи стаи. И внезапно – толчок, он летит куда-то, перед ним – крутой обрыв, яр, внизу – зловеще поблескивающая серебристым цветом вода. Она становится ближе, ближе…
Он проснулся весь в поту, лежал на спине, дышал тяжело, ловил устами душный воздух покоя. Рядом, разметав в стороны пышные золотистые волосы, прижавшись к нему, тихо посапывала Настасья. Дрогнуло в умилении сердце: одна, единственная на всю жизнь любовь! И как мог он жить без неё раньше, как встречал рассветы и закаты, не ведая ничего о ней, о её красоте? Сколько времени, сколько тяжких трудов минуло, прежде чем узрел он её тогда в первый раз… Или раньше то была не жизнь, а всего лишь марь, мираж… Или наоборот, это сейчас наступило небытие, а раньше всё было простым, приземлённым, ничтожное казалось великим… Воистину, счастлив тот, кто хоть короткий миг переживает такую светлую и яркую любовь…
Настасья пробудилась ото сна, зевнула лениво, перекрестила рот. Капризно надулась розовая губка.
