– Ярослав! – обратилась она к нему. – Давеча на поварню спускалась я. Дак вот, тамо под лествицею каморка еси. И тамо монах один живёт…
– Тимофей. Да, живёт, и что?
– Ну дак ить не монастырь – терем княжой. Нечего ему тут отираться. Пущай в обитель отсель[149] перебирается. Вели ему съехать.
– Тимофей – мой друг. В библиотеке княжой работает он. Сам я его позвал к себе, – объяснил ей, недовольно супясь, Ярослав.
– Да мало ли что тамо и когда было. Ты позвал, а он и рад устроиться тут, на княжьих харчах. Сытно, легко, игумена нет. Не то что за оградой монастырской. Прогони его. – Молодая женщина не просила, но требовала.
Она чуяла, знала свою власть над князем и не сомневалась ни на мгновение, что желание её будет исполнено.
Ярослав долго молчал, хмурил чело, теребил перстами бороду.
«Ладно, тут я уступлю, зато в ином, более важном, на своём настою», – решил он наконец.
…Тимофей, казалось, не удивился и не огорчился княжескому решению.
– Давно, княже, просить тебя хотел о том же. Что я тут, яко сыч, сижу. Книги, кои ты мне дал, перевёл я. В обители оно и в самом деле покойней мне будет. Тут ведь… – Он покосился в сторону поварни. – Соблазны разноличные. Чревоугодье, и жёнки ходят, во грех ввергнуть жаждут. Сказано мудрым: жена – сосуд греховный.
Понял князь, о чём речь ведёт инок, понял, но смолчал. Подумалось, что, воистину, права Настасья. Разные у них с Тимофеем мысли, разные в жизни цели. Иноку неведома земная любовь с её страстями. Сердиться, гневаться на него, роняя своё достоинство, было глупо.
– Келью в Ивановой обители велю для тебя подобрать просторную, светлую. Игумену скажу о том, – обещал монаху на прощание Ярослав.
– Да мне, сирому, много и не надобно. – Тимофей отвесил князю земной поклон и не мешкая стал собирать суму.
Покинул он хоромы в предрассветный час, ушёл, как умел это делать, тихо, никого не потревожив. Многие княжеские домочадцы долго ещё не ведали и не догадывались, что камора под лестницей пустует.
Зато прознали об уходе Тимофея в боярских горницах. Жарко шептались промеж собой Коснятин Серославич и Зеремей Глебович, а Семьюнко, запершись у себя, бессильно обхватил голову руками и пожаловался супруге:
– Вот, Оксана, как он поступает. Ради девки сей, куманки белой, от друзей ближних откачнул.
Оксана успокаивала, улыбалась мягко, гладила огненную мужнину шевелюру, ворковала ласково:
– Любовь у их. А любовь, Сёма, сила великая! Не суди князя своего.
Усмехался лишь Семьюнко в ответ. Не убеждали его сии бабьи доводы, таил он в душе злобу. Молчал, ходил на княжье подворье, стиснув зубы, внимал медовому шепотку Коснятина.
…Тем временем Ярослав привёл в хоромы худощавого молодого человека в долгой чёрной рясе, с крестом на груди.
– Вот, Настя, это иеромонах Марк. Отныне духовником твоим он будет.
Настасья изумлённо застыла, изогнув тонкие брови. Марк низко кланялся ей, называл «доброй госпожой» и просил приходить к нему в собор Успения на исповедь.
После она стала выговаривать Осмомыслу:
– На что он мне сдался, мних сей?!
– Если хочешь княгиней стать, должна меня понять, – спокойно объяснил ей князь. – Епископ Козьма мне недруг, с крамольными боярами и Ольгой он заедино. Потому надо нам среди иереев[150] друзей искать. Людей умных и смелых. Марк – такой. Думаю, не век Козьме митру носить. С Церковью же следует дружить. Ибо только Церковь может расторгнуть мой брак с Ольгой и обвенчать нас с тобой. В том – её власть и сила. И поэтому скажу так: ходи в собор как можно чаще, не слушай, что за спиной шепчут змеиные языки. Терпение нужно, любовь моя, терпение. И станешь ты тогда княгиней Галицкой.
На устах красавицы проступила мечтательная улыбка.
Плачущую навзрыд Болеславу отыскали возле бретьяницы Ольгины челядинки. Спрятавшаяся в уголке на кулях с мукой юная черниговчанка глухо всхлипывала, уткнувшись лицом в жёсткую колючую рогожу.
Холопки подхватили её, покорную и лёгкую, как пушинка, под руки, повели наверх, уложили на широкую постель. Но едва оставили её одну, вскочила в отчаянии молодица на ноги с пуховой перины, сбежала по крутой лестнице вниз, босая, в одной понёве, метнулась во двор, укрылась в тёмном закуте и снова предалась безудержным рыданиям. Хорошо, заметили её княжеские конюхи. Недолго думая, привели они Болеславу, дрожащую от холода и страха, в терем к Осмомыслу.
Вся сжавшаяся, сгорбившаяся, сидела черниговчанка в палате. Кое-как Ярослав уговорил её выпить горячего сбитня. Вопросил, стараясь держаться приветливо и ласково:
– В чём печаль твоя, сердце милое? Кто тебя обидел?
Долго молчала Болеслава, всхлипывала, утиралась платочком, а потом вдруг выпалила вмиг, единым духом:
– Мужу моему не люба я вовсе. Полюбовниц он в тереме держит. Вовсе мя знать не хощет. Более года уж со дня свадьбы минуло, а… не живём мы вовсе!
Она опять расплакалась, завыла от душевной боли и обиды, закрыв руками красное от слёз лицо.
– Ты успокойся. Я Владимира поучу. Ремнём, коли иначе не разумеет, – молвил, гневно сдвигая брови, галицкий князь. – Не бойся, дочка. В обиду я тебя не дам.
