— Мне необходимо, чтобы ты поговорил со мной, — сказала она. — Мне необходимо знать, что происходит.
— А о чем, собственно, речь?
— О твоей жизни, Джон. Неужели ты не можешь быть со мной откровенным?
Волосы у него на затылке зашевелились.
— Мне не нравится то, куда уходит наш разговор.
Робин поставила кружку. Она встала, и выражение ее лица стало жестким.
— Я пыталась тебе помочь. Помни об этом.
— Перестань, — сказал он, не понимая, что сделал не так. — Робин…
Он почувствовал чью-то руку на своем плече и, подняв глаза, увидел, что у него за спиной стоит мужчина в костюме-тройке.
— В чем дело? — спросил Джон.
Мужчина взглянул на Робин, и Джон тоже посмотрел на нее.
— Мне очень жаль, Джон, — сказала она, и по ее виду это было очень похоже на правду, только Джон не знал почему.
Она полезла в сумочку и вытащила кошелек. Как это ни глупо, но он подумал, что она собирается заплатить по счету. Он уже открыл рот, собираясь сказать, чтобы она не беспокоилась, и заметил, как что-то блеснуло, когда она раскрыла свой полицейский жетон.
— Я коп, — сказала она, как будто он и сам этого не видел.
— Робин…
— Собственно говоря, это Энджи. — Мужчина в костюме крепче сжал его плечо. — Давай-ка выйдем отсюда.
— Нет… — Джон почувствовал, как тело его начинает трястись, а мышцы становятся ватными.
— На улицу! — скомандовала Робин и, подхватив его под руку, заставила встать.
Он шел, опершись на нее, как инвалид, в то время как мужчина открыл им дверь. Точно так же вели себя копы из Декатура, когда вытаскивали его из спальни. Они спустили его по лестнице, вывели во двор и на глазах у соседей надели на него наручники. Раздался чей-то крик, и когда он оглянулся, то понял, что это мама. Эмили упала на колени, а Ричард даже не попытался поднять ее, когда она зарыдала.
Солнце на парковке перед закусочной палило нещадно, и Джон часто заморгал. Он понял, что задыхается. Тюрьма. Они забирают его в тюрьму! Они заберут его одежду, обыщут его, снимут отпечатки пальцев и бросят в камеру, в компанию к заключенным, которые только и ждут его возвращения, ждут возможности показать ему, что они на самом деле думают об осужденном за изнасилование ребенка, который не смог жить на воле.
— Уилл! — Она обращалась к мужчине за спиной у Джона. — Не нужно.
Джон увидел серебристые наручники, которые тот держал в руке.
— Прошу вас… — выдавил из себя Джон.
Он не мог дышать. Колени его подгибались. Последнее, что он запомнил, была Робин, подхватившая его, чтобы он не упал.
Энджи чувствовала себя грязной. Даже после обжигающе горячего душа ей все равно продолжало казаться, что она уже никогда не отделается от этого внутреннего ощущения.
Выражение лица Джона, стоявшее у нее перед глазами, — страх, понимание, что его предали, — рвало сердце, как кусок зазубренного металла. Уилл отвел Джона в машину и усадил на заднее сиденье, словно ребенка, приготовившегося к поездке в магазин. Энджи стояла и думала: «Вот двое мужчин, чьи жизни я поломала».
Она ушла, прежде чем Уилл успел остановить ее.
Что в Джоне Шелли было такого, отчего ей хотелось спасти его? Возможно, это было вызвано тем, что он был один на всем белом свете. Возможно, из-за того, что он носил свое одиночество, словно защитные латы, которые были видны только Энджи. Он был похож на Уилла. В точности как Уилл.
Несмотря на то что Энджи капитально убрала свой дом снизу доверху всего несколько дней назад, она надела резиновые перчатки и взялась за работу. Она извела полгаллона моющего средства в ванной комнате, отдраивая белоснежные швы между плиткой зубной щеткой. Плитку укладывал Уилл, причем клал он ее по диагонали, инстинктивно понимая, что от этого комната будет казаться больше. Он покрасил стены в кремово-желтый цвет, использовав для отделки желтовато-белую масляную краску, а Энджи еще ворчала насчет его художественных способностей.
Она должна позвонить ему. Уилл просто выполняет свою работу. Он хороший коп, но он также еще и хороший человек, и с ее стороны неправильно наказывать его за то, что Джон Шелли оказался замешанным во что-то скверное. Когда она закончит уборку в доме, то позвонит Уиллу на мобильный, чтобы он знал, что она ненавидит не его, а сложившуюся ситуацию.
Энджи взялась за кухню, вытащила кастрюли и сковородки и вымыла шкафы. Она продолжала прокручивать в голове все, что произошло сегодня утром, пытаясь сообразить, был ли какой-то способ решить все проще.
— Зараза! — выругалась Энджи.
Ей необходима пленка для полок. Глупо мыть шкаф, когда под пленкой, вероятно, скопился всякий мусор. Она потянула уголок липкой виниловой пленки на дне отделения под раковиной и разорвала ее пополам. Внизу было чисто, но пленку она все равно уже порвала. Энджи хотела взять новую, но, еще не дойдя до кладовки, поняла, что там этого нет.
— Зараза! — снова выругалась она, стаскивая резиновые перчатки.
Она швырнула их в раковину и, пока искала ключи, еще несколько раз с чувством ругнулась.
