Конечно, были исключения. Манфред насупился, глядя на список главарей, чье местонахождение еще не было известно. Одно имя саднило, как заноза. Мозес Гама. Манфред внимательно изучал досье этого человека. После Манделы он, вероятно, самый опасный из всех.
«Мы должны взять его, – говорил он себе. – Должны взять обоих: Манделу и Гаму».
И вслух задал вопрос:
– Где Мандела?
– В данный момент выступает на митинге в общинном зале пригорода «Ферма Дрейка», – сразу ответил полковник, взглянув на красный кружок на карте. – Когда уйдет, за ним будут следить, пока не получат приказ об аресте.
– О Гаме все еще никаких известий? – нетерпеливо спросил Манфред, и офицер отрицательно покачал головой.
– Пока нет, господин министр. Последний раз его видели в Витватерсранде девять дней назад. Он мог уйти в подполье. Возможно, придется начать без него.
– Нет! – рявкнул Манфред. – Мне нужен он. Мозес Гама.
И снова погрузился в молчание, мрачное, напряженное. Он знал, что оказался на перекрестке истории. Он чувствовал, что в спину ему дует попутный ветер, способный далеко унести его по курсу. Но он знал и другое: в любой миг этот ветер может стихнуть и его подхватит обратное движение прибоя. Положение опасное, смертельно опасное – и все-таки Манфред ждал. Отец и все его предки были охотниками на слонов и львов, и он не раз слышал от них, что терпение и ожидание – важная часть охоты. Теперь Манфред, как и они, охотник, но его добыча, не менее опасная, несравненно умней и коварней.
Ловушки он расставил со всем своим мастерством. Запретительные ордера уже подготовлены. Мужчины и женщины, чьи имена указаны в ордерах, будут изгнаны из общества в дикую пустыню. Им запретят собираться больше чем по трое, они будут физически привязаны к самым далеким полицейским управлениям, им категорически воспретят публиковать что бы то ни было и встречаться с теми, кто может хоть что-то такое опубликовать; их изменнические голоса заглушат навсегда. Вот как он обойдется с мелкими противниками, малой дичью в своей охоте.
Что касается остальных, пятидесяти крупных зверей, самых опасных, для них у него приготовлено другое оружие. Уже выписаны и законным порядком оформлены ордера на арест, сформулированы обвинения. Среди них государственная измена и помощь международному коммунизму, заговор с целью свержения правительства, подготовка революции, призывы к насилию – все эти обвинения, будучи доказаны, ведут на виселицу. Полный успех рядом, он почти в руках, но в любое мгновение может быть выхвачен из них.
В эту минуту в штабе послышался голос, такой громкий, что все посмотрели в ту сторону. Даже Манфред повернул голову на этот голос и прищурил светлые глаза. Офицер, виновник общей настороженности, сидел спиной к окну, прижимая к уху телефонную трубку и одновременно что-то записывая в блокноте перед собой. Но вот он положил трубку, вырвал листок из блокнота и торопливо направился в комнату с картой.
– В чем дело? – спросил его начальник.
– Мы обнаружили его, сэр. – Голос офицера звучал резко от возбуждения. – Мы нашли Мозеса Гаму. Он в Порт-Элизабет. Менее двух часов назад он возглавлял мятеж на железнодорожной станции Нью-Брайтон. На полицейских напали, и им пришлось открыть огонь. Погибло не менее семи человек, в том числе монашенка. Ее ужасно изуродовали. По неподтвержденным пока сведениям, ее плоть съели, а тело сожгли.
– Вы уверены, что это был он? – спросил Манфред.
– Никаких сомнений, господин министр. Его опознал один из осведомителей, лично с ним знакомый, а полицейский офицер узнал его по фотографиям в досье.
– Хорошо, – сказал Манфред Деларей. – Можно начинать. – Он взглянул на комиссара полиции, сидевшего в дальнем конце длинного стола. – Пожалуйста, комиссар, – сказал он и взял со стола свою темную шляпу. – Доложите мне, как только все окажутся под замком.
Он поднялся в лифте на первый этаж; лимузин с шофером ждал, чтобы отвезти его назад в «Юнион-билдинг». Когда он сел на мягкое кожаное сиденье и лимузин тронулся, Манфред впервые за все утро улыбнулся.
– Монашенка, – вслух сказал он. – И они ее съели! – Он довольно покачал головой. – Пусть доброхоты во всем мире прочтут об этом и поймут, с какими дикарями мы имеем дело.
Он чувствовал, что попутный ветер его удачи усиливается и несет его к таким высотам, о которых он позволил себе задуматься только недавно.
Когда добрались до миссии, Мозес помог Таре выйти из машины. Тара все еще была бледна и дрожала, словно в лихорадке. Ее одежда была изорвана и грязна от крови и земли, и Тара не могла стоять сама.
Китти Годольфин и ее команда спаслись от гнева толпы, перебравшись через железнодорожные пути и спрятавшись в сточной канаве; потом кружным путем они вернулись в миссию.
– Надо убираться отсюда! – крикнула Китти Таре, увидев, как Мозес помогает ей подняться по ступенькам на веранду. – Это была самая невероятная за всю мою жизнь съемка. Не могу никому доверить это. Мне нужно завтра утром улететь из Йоханнесбурга на рейсе «Пан-Ам». Я сама отвезу непроявленную пленку в Нью-Йорк.
