Когда я вбегаю в подвал, готовясь пристрелить любого, кто будет разгуливать по нему голышом с багром наперевес, оказывается, что мое вмешательство уже не требуется. Пара изрешеченных пулями уродливых трупов лежит перед дверью, за которой только что скрывались их несостоявшиеся жертвы. И еще три тела – на сей раз человеческих – находятся в тесной каморке по соседству. Все убиты выстрелом в голову. Два из них я не опознаю, ибо до сей поры не встречался с этими людьми. Но поскольку третья жертва – это докторша Ядвига Борисовна, стало быть, находящиеся рядом с ней мертвецы – те самые тяжелобольные, кого она опекала. И кому пять минут назад она пустила по пуле в лоб, прежде чем застрелилась сама. В висок. Револьвер, из которого она это сделала, зацепился предохранительной скобой спускового крючка Ядвиге за указательный палец и служит ярким свидетельством тому, что здесь стряслось.
А стряслось, как я понимаю из подслушанных краем уха разговоров, следующее. Балансирующие на грани смерти больные были напичканы лекарствами, но все равно могли ненароком закричать, потому что почти все время пребывали в бреду. Поэтому, дабы не рисковать, Кунжутов разместил госпиталь в отдельном убежище на случай, если пациенты вдруг выдадут себя криком. Спасать их после этого, само собой, никто не планировал. Мера сия была жестокой, но необходимой – это понимали все «фантомы» без исключения. В том числе Ядвига Борисовна. И тем не менее она решила остаться с больными, хотя ей предлагали накачать их снотворным и присоединиться к основному коллективу. Папаше Аркадию не хотелось терять доктора вместе с теми, кто был так и так обречен на смерть, но она предпочла настоять на своем.
Удача и впрямь могла нам сегодня улыбнуться. Ворвавшиеся в подвал враги действительно вышибали не все двери подряд, а только те, которые вызывали у них подозрение. Приют больных они и вовсе так легко не отыскали бы. Прежде чем запереться в главном укрытии, полковник распорядился придвинуть ко входу в госпиталь тяжелый контейнер из-под театральных декораций. Он полностью загородил собой тупичок, в котором находилась госпитальная дверь. Обнаружить ее после этого при беглом осмотре стало попросту нереально. Сами «фантомы» тоже хорошо замаскировались, прикрепив поверх своей двери стеллаж с инструментами. Уловка была далеко не идеальной, но ввести молчуна в заблуждение, возможно, смогла бы.
Человеческий фактор – так, кажется, называется причина краха той или иной слаженной системы из-за допущенной обслуживающим ее человеком непредумышленной, зачастую откровенно глупой ошибки. Слабым звеном в плане Папаши Аркадия стала Ядвига Борисовна. А вернее – ее напрочь расшатанная психика. Никто из «фантомов» не подозревал, что у докторши имеется револьвер, а если бы и подозревал, то не придал бы этому значения. Однако волею судьбы оружие это оказалось в руке у Ядвиги в самое неподходящее для нее и ее товарищей время. Когда она услышала, как багорщики рвутся в пустое соседнее помещение, то, очевидно, со страху решила, что они ломают маскировку лазарета. Насмерть перепуганная женщина утратила остаток выдержки, впала в беспросветное отчаянье и приговорила себя и своих пациентов к более легкой смерти, чем та, что, по ее мнению, была всем им уготована.
Эти выстрелы расслышал даже я, а молчуны и подавно. Разнеся контейнер и спрятанную за ним дверь, они обнаружили за ней три мертвых тела. После чего сделали соответствующие выводы и пошли крушить в катакомбах все напропалую. Под горячую руку багорщиков подвернулся и тот стеллаж, что скрывал вход в главное укрытие «фантомов». Которые, естественно, о самоубийстве пока не помышляли и встретили незваных гостей шквальным огнем, не дав им переступить порог взломанной комнаты…
Прежде чем умчаться с соратниками на боевые позиции, я ненадолго заглядываю в убежище и замечаю, что с Яшкой и Эдиком все в порядке. Первый забился в угол и, зажав уши ладонями, испуганно хлопает глазами. Но не паникует и не впадает в истерику, хотя после пережитой им канонады это было бы вполне простительно. Однако его младший приятель поражает меня гораздо сильнее. В отличие от Яшки, он не выказывает ни малейшего намека на страх. Согласен, верится с трудом, но так оно и есть. Более того, Эдик не просто сохраняет спокойствие, но при этом еще что-то увлеченно рисует. Неужто малыш умудрялся творить даже тогда, когда дверь содрогалась от ударов багорщиков, а вокруг него грохотали выстрелы?
– Эдик! – окликаю я его и только потом соображаю, что он меня совершенно не слышит. Сейчас все «фантомы» переговариваются исключительно громкими криками, потому что иначе общаться друг с другом при заложенных ушах нельзя. Эдик – немой, но отнюдь не глухой, так что он тоже должен заработать временную потерю слуха.
