– Живой, кэп? – интересуется байкер, глядя на мою перекошенную от натуги физиономию.
Я отмахиваюсь: мол, не обращай внимания – просто выбился из сил, и все. Затем, шатаясь и едва переводя дыхание, поднимаюсь на ноги, попутно наблюдая, как Ольга отважно выскакивает из своего укрытия и расстреливает из автомата последнего из трех домогавшихся ее летунов. Два других уже получили свою порцию свинца: «Чибис» с оторванной турбинной консолью сползает по изрешеченному куполу, а дымящийся «Грач» валяется кверху брюхом на крыше вестибюля и сучит в агонии манипуляторами. А по кромке купола к Ольге спешат с оружием на изготовку Сквайр и Кондрат. Малость припоздали, спасатели. Но раз их прислали нам на выручку, значит, внизу наступило затишье и лишь мы – те, кто засел на крыше, – все никак не угомонимся.
Неужели мы дожили до очередной передышки, перебив все боеспособное «бешеное железо» в городе? Невероятно!
– Ладно, братец, так и быть, я тебя прощаю, – устало облокотившись на балюстраду, отвечаю я Скептику на его извинения. – А ты меня?
– О чем это ты? – удивляется тот. Почти что искренне. Не знай я его так хорошо, действительно, поверил бы, что у него случился приступ амнезии.
– Как о чем? – возмущаюсь я. – О нашем недавнем разговоре! Том самом, что состоялся, когда я изображал из себя воздушного акробата без страховки!
– А, вон оно что! – припоминает наконец Скептик. – И впрямь, какие глупости порой в горячке не наболтаешь. Просто удивительно, как ты это запомнил. А тем более воспринял всерьез.
– Да уж, – разочарованно вздыхаю я. – И не говори… Видимо, все еще от шока не отошел, вот и несу всякий вздор.
– Ничего, все в порядке, – подбодряет меня братец. – Не волнуйся, даже если ты вдруг окончательно рехнешься, я не обижусь. После всего, на что мы здесь с тобой насмотрелись, это отнюдь не зазорно…
Лейтенанта Поползня убила балка, обвалившаяся на него, когда вражеская армада начала таранить стены театра. Сане Бибенко не повезло сильнее. Он нарвался на снаряд, и останки сержанта приходится собирать по всему правому сектору фойе. Больше погибших нет. Зато хватает раненых. Пуля, выпущенная из пулемета «Борея», прострелила навылет бедро Папаше Аркадию. Максуд Хакимов обжег руку и лицо, не успев отпрянуть от окна, когда под ним взорвался тягач. Академик Ефремов угодил под рухнувшее с баррикады кресло, ножка которого набила ему большую шишку и рассекла кожу на голове. Сквайру отколотый снарядом кусок подоконника, кажется, сломал ребро. У меня на спине красуется оставленный фиксатором «Совы» глубокий звездообразный порез и содраны чуть ли не до кости обе голени. Уворачиваясь от летунов, Ольга рассекла предплечье о рваную купольную кровлю. Кондрат, Туков и Дроссель отделались синяками и мелкими ссадинами, но выглядят не лучше остальных – такими же измученными и помятыми.
Оставив этих троих на наблюдательных позициях, все раненые собираются у баррикады, чтобы оказать себе и друг другу медицинскую помощь. Кунжутов сильно бледен, не может стоять на ногах, но сохраняет присутствие духа и заверяет, что еще способен держать в руках оружие и оборонять рубеж. Лично я полковнику верю. А вот Ефремову – нет, пусть тот храбрится на словах не меньше Папаши. Льва Карловича шатает из стороны в сторону, и он даже не в силах сам обработать себе рану и наложить бинт. Как академик намеревается в таком полуобморочном состоянии стрелять из автомата, мне решительно непонятно.
Ольга отправляется взглянуть, как чувствуют себя в подвале Элеонора, Яшка и Эдик. Все мы беспокоимся насчет них, пусть и не высказываем собственные опасения вслух. Но каждый из нас, уверен, хоть раз да подумал о том, что оставленная с детьми женщина может последовать примеру докторши Ядвиги. Мало ли что взбредет в голову Элеоноре Леопольдовне при звуках близкой канонады. Даже у меня – армейского офицера, – за минувший час душа уходила в пятки чуть ли не ежеминутно. Как наверняка и у других защитников театра, хотя про Дросселя и Ольгу я бы такого не сказал. Так или иначе, а они воевали куда ловчее и отважнее меня.
Слава богу, с нашим тылом все в порядке, если, конечно, не брать в расчет обуревающий обитателей катакомб страх. Который по-прежнему выказывают лишь Яшка и – в меньшей степени – Элеонора Леопольдовна. Эдик не дрожит и продолжает как ни в чем не бывало рисовать. Ольга, разумеется, не может не взглянуть на его последний рисунок. И именно поэтому как только возвращается в вестибюль, с ходу брякает:
– Надо проваливать отсюда. И чем быстрее, тем лучше.
– Куда? – почти в один голос спрашивает у нее половина всех тех, кто собрался у баррикады. Вторая половина нашей компании, включая меня, лишь молча взирает на Кленовскую недоуменными глазами.
– В метро, – уверенно заявляет «фантомка». – И выдвигаться по нему к реке, в сторону левобережных подъемников. Иного пути для нас нет. А здесь оставаться – верная смерть.
