Перн схватил Гриттель в охапку и попятился в лавку Джакелла. Нола последовала его примеру.
На дороге послышались чьи-то торопливые шаги. К лавке приблизился человек, вовсе не похожий на наемника.
Короткостриженые волосы и длинный нос выдавали баларское происхождение незнакомца, но у него не было ни доспехов, ни оружия. У входа в лавку он остановился, перевел дух, пробормотал что-то по-баларски (Нола не поняла ни слова) и рупором приложил руки ко рту:
– Сайлас!
Тишина.
– Сайлас, ты там?
– Я его знаю, – прошептала Гриттель Ноле на ухо. – В начале лета он заходил в «Кошачий глаз», обыграл всех в кости. Его вроде бы зовут Фелькап. Трокци говорил, что он жульничает.
– Сайлас! Куда ты подевался, мерзавец?!
– На его крики сейчас сбегутся Змиерубы, – прошептал Перн.
– Твоя правда.
– Сайлас! – снова заорал баларец.
– Эй, Фелькап, хватит вопить, придурок! – прошипела Нола.
Незнакомец вздрогнул от неожиданности и взволнованно обернулся, но тут же успокоился, увидев Нолу.
– Ой, привет. Вообще-то, меня зовут Фельгор.
– Как скажешь, только перестань орать.
– Вы видели Сайласа Бершада?
– Его ранили у крепости. Не знаю, что с ним случилось потом. – Помолчав, Нола добавила: – Может, он погиб.
Фельгор сглотнул, явно сдерживая слезы.
Тут на мостовую со страшным шумом приземлился огромный серый дракон.
– Дымка! – радостно завопил Фельгор.
Дракониха, склонив голову набок, с любопытством поглядела на него, будто собиралась проглотить.
– Где он? – повторил Фельгор.
К полнейшему изумлению Нолы, дракониха резко дернула мордой в сторону крепости, а потом взмахнула крыльями и полетела в том же направлении.
– Отлично, бежим за ней, – сказал Фельгор и помчался к крепости.
– Ты спятил? – прошипел Перн ему вслед.
– Я иду спасать друга, – ответил Фельгор на бегу. – А вы как хотите!
Нола растерянно уставилась на Перна. Вообще-то, неизвестно, действительно ли барон Сайлас заметил осколок тарелки у нее в руке. Может, он просто хотел убить Вергуна, а на смерть Нолы ему было наплевать.
– Я иду на помощь барону Сайласу, – решительно сказала Гриттель. – Сперва он нас спас, а теперь мы его спасем.
– Гриттель, я не позволю тебе рисковать жизнью…
– Жизнь моя, а не твоя, – перебила сестру Гриттель. – Что хочу, то с ней и делаю. Барону Сайласу надо помочь.
Она побежала вслед за Фельгором.
– О боги, – вздохнула Нола.
Если уж десятилетней девчонке хватило смелости броситься на помощь Бершаду, то и Ноле ничего другого не оставалось.
От удара о крепостную стену Бершад потерял сознание. В особняке по соседству что-то гулко громыхнуло, и Бершад, очнувшись, увидел, что с крыши на него обеспокоенно смотрит дракониха. Серокрылая кочевница вытянула шею и лизнула окровавленные сапоги Бершада, а потом обнюхала громадную стрелу, пронзившую ему грудь.
– Угу, такая вот хрень приключилась, – прошептал Бершад.
Перед глазами у него все плыло. Кровь не струилась по жилам, а словно бы загустела, стала вязкой, будто речной ил. Как долго Бершад висел, пришпиленный к крепостной стене, – десять секунд? Или десять минут? А может, он умер, просто еще этого не понял? Вполне возможно. Но ведь мертвым не больно… А рана в груди страшно болит. Божий мох пытается залечить тело, но безуспешно.
Наконечник стрелы глубоко вошел в камень. Самому Бершаду его не вытащить.
– Слушай, помоги-ка мне, а? – попросил он дракониху, похлопав по массивной стреле с оперением из толстой плетеной проволоки. – Попробуй вот это выдернуть.
Серокрылая кочевница снова вытянула шею, обнюхала древко и осторожно его лизнула. Стрела качнулась, разрывая Бершаду легкие. Драконьер застонал от боли.
Дракониха отпрянула.
– Нет-нет, не волнуйся. Просто выдерни его – и все.
Дракониха заморгала и недоверчиво фыркнула.
– Если ты способна разрушить целый город, то можешь и выдернуть дурацкую стрелу.
Серокрылая кочевница расправила крылья и взмыла в небо.
– Ни фига себе… – вздохнул Бершад.
Из последних сил он потянулся к котомке с божьим мхом. От движения жуткая боль пронзила грудь и легкие. Застонав, Бершад сорвал котомку с пояса, разодрал ее зубами и высыпал содержимое в рот.
В общем-то, это был не самый разумный поступок, но когда висишь, пришпиленный катапультной стрелой к крепостной стене, то понятие разумности приходится пересматривать. Бершад в три приема проглотил божий мох, провел языком по зубам и деснам, собирая крошки, – ведь для того, что он задумал, ему потребуются все силы.
– Да уж, приятного будет мало.
Он обхватил древко обеими руками, стер с него кровавое месиво собственных кишок, а потом с диким воплем резко дернулся вперед, чувствуя, как рвутся легкие. Сердце бешено забилось, лихорадочно выталкивая кровь, которая водопадом хлестала на булыжники мостовой.
Мало-помалу Бершад передвигал свое измученное тело вдоль древка. Он стонал, выл, орал, судорожно извивался от боли и выкашливал сгустки черной крови. Наконец остановился, чтобы оценить, на много ли ему удалось сместиться, и с сожалением выдохнул:
– Вот же ж хрень!
