– Все изменилось, стоило Аве узнать, что она беременна. Вся ее манера поведения поменялась. Она снова начала улыбаться. Начала планировать будущее. Я думал, все будет хорошо, и как дурак радовался этому. – Халид на секунду закрыл глаза, прежде чем продолжить: – Мы потеряли ребенка несколько недель спустя. Ава была безутешной. Она сутками не выходила из комнаты и ела ровно столько, чтобы выжить. Я навещал ее, а она отказывалась разговаривать со мной. Но она никогда не была злой. Всегда – просто грустной, с глазами, которые разрывали мою душу на части. Однажды ночью я пришел увидеть ее, она же наконец села в постели и заговорила со мной. Она спросила, люблю ли я ее. Я кивнул, потому что не мог заставить себя откровенно лгать. Затем Ава попросила меня произнести это. Только раз, потому что я никогда этого не говорил. Ее глаза разрушали меня – такие темные колодцы печали. Поэтому я солгал. Я сказал эти слова… и она улыбнулась мне. – Он вздрогнул, прижав их сцепленные руки ко лбу. – Это было последним, что я ей сказал. Ложь. Самая худшая ложь – та, что окутана добрыми намерениями. Та, которую используют трусы, чтобы оправдать свою слабость. Я плохо спал в ту ночь. Что-то в нашем разговоре тревожило меня. На следующее утро пошел к ней в комнату. Когда на стук в дверь никто не ответил, я толкнул ее. Кровать была пуста. Я позвал Аву, и все еще ничего не услышал в ответ. – Халид замолчал, на его лице проявилась буря воспоминаний. – Я нашел ее на балконе, повесившейся на шелковом шнуре. Она была холодной и одинокой. Мертвой. Я больше практически ничего не помню об этом утре. Все, о чем я мог думать, – как она умерла в одиночестве и не было рядом никого, кто бы утешил ее, никого, кто поддержал бы. Никого, кому было бы не все равно. И даже ее мужа.
Глаза Шарзад горели от непролитых слез.
– После того как мы ее похоронили, я получил приглашение от ее отца встретиться у него дома. Из-за вины и желания отдать дань уважения ее семье я поехал увидеться с ним, пойдя против советов тех, кто был возле меня. Они не знали, что ее отец хотел бы обсудить со мной наедине. Но я отклонил их опасения. – Халид глубоко вздохнул. – Несмотря на то, что для них были все основания.
Он убрал свою руку и замолчал.
– Халид…
– «Сто жизней за одну отнятую. Одна жизнь за один рассвет. Пропустишь хоть одно утро, и я заберу у тебя твои мечты. Я заберу у тебя твой город. И количество жизней, которые я у тебя заберу, возрастет тысячекратно».
Шарзад слушала, как он произносит эти слова, врезавшиеся в его память, взор Халида затуманился, будто он плыл по течению их смысла.
Осознание ударило ее, словно молния в скалу на вершине горы.
– Проклятие? – прошептала она. – Отец Авы проклял тебя?
– Он отдал свою жизнь за это проклятие. У меня на глазах он пронзил кинжалом свое сердце, заплатив за магию собственной кровью. Чтобы наказать меня за то, что я причинил их дочери. За мое необузданное пренебрежение его величайшим сокровищем. Он хотел убедиться, что другие тоже узна́ют его боль. Что другие, подобно ему, будут презирать меня. Отец Авы приказал мне уничтожить жизнь ста семей Рея. Жениться на их дочерях и приносить их в жертву рассвету, так же, как это сделала Ава. Отнять у них обещание будущего. И оставить их без ответов. Без надежды. Чтобы они не имели ничего, кроме ненависти, которая поддерживала бы в них жизнь.
Шарзад смахнула горячие слезы, что текли по ее щекам.
– Сначала я отказался подчиниться. Даже когда мы поняли, что он продал душу самой черной магии с целью привести это проклятие в действие, даже после бессонных ночей я не мог сделать этого. Я не мог начать такую череду смерти и разрушения. Потом прекратились дожди. Колодцы высохли. И русла рек исчезли. Люди Рея начал болеть и голодать. Они начали умирать. И ко мне пришло понимание.
– «Я заберу у тебя твой город», – прошептала Шарзад, вспоминая опустошительную засуху, которая уничтожила урожай в прошлом сезоне.
Он кивнул.
– «И количество жизней, которые я у тебя заберу, возрастет тысячекратно».
Вот что это было. Наконец. Объяснение.
Причина таких бессмысленных смертей.
Шарзад изучала профиль Халида в тусклом свете лампы, пока он продолжал смотреть в пол.
– Сколько рассветов осталось? – спросила она.
– Немного.
– И что, если… что будет, если мы не выполним требование?
– Я не знаю. – Его поза свидетельствовала о незримом бремени и неизбежном исходе.
– Но шел дождь. Дождь шел несколько раз за те два месяца, что я во дворце. Возможно, проклятие ослабло.
Он повернулся, посмотрев на нее с грустной улыбкой.
– Коль это так, мне больше нечего просить у небес.
Сверлящее чувство осознания начало давить ее сердце.
– Халид, что, если…
– Нет. Не произноси того, что ты собираешься спросить. – Его голос был резким, и в нем слышалось предупреждение.
Сердце Шарзад спотыкалось у нее в груди, подстраивая пульс под новообретенный страх.
– То есть ты даже не рассматривал…
