Это Ханна Лунд, моя патрицианская подруга с курса драконьего языка, с которой я случайно познакомилась, когда проигнорировала Мегару Роупер в прошлом семестре. Смятый лист тонкой бумаги внезапно развернулся, и Ханна резко прикрыла его рукой, но, заметив, что я смотрю, попыталась убрать его с глаз долой.
– Что это? – спросила я.
Профессор еще не появился, и я вдруг осознала, что я была единственным студентом в классе, не считая Лотуса, кто носил форму. Мы переглянулись с Ханной, и наши взгляды вспыхнули, словно искры. Она в конце концов вздохнула и с оцепеневшим лицом протянула мне лист бумаги.
Отверженные напечатали листовку, описывая нашу реакцию на нападение на зернохранилище.
Заголовок гласил:
«Защищая богатых и угнетая бедных: стражники поступают так, как всегда поступали драконьи наездники».
Под ним на фоне неказистого изображения Лицея были криво изображены два драконьих наездника, стреляющих по мирным жителям.
Над наездниками виднелись надписи: Первая Наездница и Тертиус Каллиполийского флота.
Другими словами, Пауэр и я.
И хотя все это время я с чувством вины и стыда размышляла о ночи налета на Лицей, в голове первой проскочила мысль о том, что эта печать – примитивное искажение ситуации, которая спровоцирует волнения в городе. А еще я думала о том, что мне придется их подавить, даже если это противоречило моим принципам.
Это усложнит мою работу, с которой мне станет все труднее справляться.
И этот пасквиль разительно отличался от того, что сообщали «Народная газета» и «Золотая газета», которые освещали события, пока мы находились на форте Арон: там говорилось, что налет на зернохранилище отразился на пайках, и восхвалялся героизм стражников, защищавших Лицей.
Я оторвала глаза, увидев, что к группе присоединился Лотус, на лице которого застыла тревога. Мои одноклассники смотрели на нас, и я поняла, что Ханна что-то говорит.
– Мы знаем, что это совершенно необъективно…
Я услышала, как отвечаю ей, словно это говорил кто-то другой:
– У тебя этого быть не должно. Это незаконно.
– Энни, – пробормотал Лотос, голос которого я слышала словно издалека.
Глаза Ханны ярко вспыхнули, и на какое-то мгновение мне казалось, что виной тому страх быть пойманной на хранении запрещенных материалов. Но ее слова убедили меня в обратном:
– Ты в порядке?
Меньше всего мне сейчас нужна была жалость патрицианки. Я схватила запрещенную листовку Ханны, запихнула ее в свой ранец и направилась к ближайшему ряду пустых парт. Затем положила ранец на сиденье около меня, чтобы никто не попытался сесть рядом.
В дальнем конце зала рядом с Кором заняла место Мегара Роупер, чьи длинные волосы рассыпались по плечам.
Подслушанный вчера вечером разговор снова прокручивался у меня в голове.
«Мы выпустим это завтра».
Кор смотрел на фотографию, где я стреляла по мирным жителям, и одобрил ее, пока я находилась в его собственном доме.
И что мне теперь делать? Я могу донести на них, но даже если я смогу убедить себя в том, что Мегара заслужила это, как быть с Кором? Чья сестра голодала при нашей системе распределения продовольствия, чей брат только что погиб из-за меня?
Разве кто-то заслуживал того, чтобы на него донесли только за то, что он говорил правду?
Особенно я, кто был виноват во всем, что происходит.
У меня так сильно защипало глаза, что доска, на которой писал профессор, начала расплываться. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Профессор Лавиния написала заглавными буквами одно слово: «ДРАХТАНАЗИЯ».
– Ну что, приступим?
Я оцепенело слушала ее лекцию о яде, который убил драконов во времена Революции.
– Драконы невосприимчивы к большинству ядов, а создание драхтаназии – это легендарное и невероятно сложное искусство, – начала она, пока я смотрела на затылок Кора, на густую гриву Мегары Роупер, не в силах стереть из памяти ту карикатуру, кипя от бешенства. Профессор продолжала рассказывать, но я ничего не слышала. Почему я не запомнила Мегару тогда, когда мы учились вместе?
Но я знала ответ на свой вопрос: я тогда была так сосредоточена на Ли и Тиндейле, круживших друг вокруг друга, так восхищалась патрицианскими студентами вроде Ханны Лунд, предлагавшими дружбу, что ни на кого другого в этой комнате не обращала внимания.
«Он придет», – сказал Кор Мегаре, когда она спросила о Ли.
Ли тоже видел эту картинку вчера вечером? Одобрил ли он ее?
Профессор Лавиния продолжала:
– Дворцовый день – самый известный день Кровавого месяца. Но, возможно, куда более важной для успеха Революции стала ночь в начале Кровавого месяца, известная как Сиротская ночь, когда революционеры взяли драхтаназию, украденную из тайников Повелителей драконов, и использовали ее для уничтожения их флота.
