Ему пришлось повторить тот же ритуал, что и на выходных: он снял ботинки и оставил их у двери, пока Ливия наблюдала за ним с расстояния. Вместо того, чтобы провести его на кухню, на этот раз мама направилась в гостиную, где предложила ему выпить и попросила присесть.
– Что случилось, мама? – спросил он, видя, что она нервничает.
Ливия скованно сидела на краю дивана, сжимая в руках бокал вина.
– Нет легкого способа сказать это, так что я просто скажу напрямую, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Твою nonna[29] убила я.
Кирби потрясенно замер, пытаясь осознать то, что сказала мать. В голове на секунду вспыхнул образ – как мама наклоняется над бабушкиной кроватью, а потом та умирает. Прежде чем он успел хоть что-то ответить, Ливия продолжила:
– Она умирала, Лью, ужасной, ужасной смертью. Я не могла позволить ей уйти вот так, просто не могла. Ты видел меня в тот день, знаю, что видел. Просто не понимал, чему именно стал свидетелем. А теперь… – она сделала паузу, – теперь моя очередь.
– О чем ты? Я не понимаю… Nonna умерла во сне. Так сказал доктор, – он всмотрелся в лицо матери в поисках какого-то подтверждения, что так и было, – и ничего не увидел.
– Это неправда. Она умерла не во сне, – ответила Ливия. – Это было невозможно.
О чем она говорила, почему умереть во сне невозможно? Кирби пришло в голову, что она теряет рассудок, что какая-то болезнь влияет на ее умственные способности. Что она потеряла связь с реальностью.
– Мама, ты не понимаешь, что говоришь, – его собственный голос звучал неубедительно. Образ матери, стоящей в двери бабушкиной спальни, и сказанные ею слова не хотели исчезать из его сознания: «
– Это значит, что я умираю, Лью, от той же болезни. Болезни, которая не дает спать. Лекарства не существует, и… боже, это самое сложное, что мне приходилось когда-либо говорить…
– Сложнее, чем признаться в убийстве собственной матери? Такое сложно переплюнуть, – заметил Кирби, мгновенно пожалев об этом.
Ливия посмотрела на него с такой болью в глазах, что он внезапно понял: она совсем не сходит с ума. Это правда, и то, что она сейчас скажет, будет в десять раз хуже. И тут до него дошло:
– Нет, мама, пожалуйста, только не говори мне…
Ливия медленно кивнула. Ее слова едва можно было расслышать.
– Это генетическое заболевание, так что есть пятидесятипроцентная вероятность, что оно будет и у тебя.
Кирби проскользнул в церковь как раз перед началом службы. Здесь было так много людей, что он сел в последних рядах, радуясь, что вошел незамеченным. Прошла всего неделя с тех пор, как Ливия рассказала ему новость, хотя казалось, что целая жизнь. Ее слова никак не шли у него из головы: умирает, смертельная, неизлечимая, бессонница, наследственное. Они не сочетались друг с другом, это были просто отдельные слова, рвущиеся наружу. Кирби все еще не сказал об этом Изабель; он не знал, как приступить к разговору, и каждый вечер оставался на работе допоздна. Когда ранним утром он возвращался на лодку, то не мог заснуть – что было неудивительно, учитывая, о чем он узнал.
Прихожане начали вставать, и детектив заметил впереди Конни, сидевшую у прохода. Ее фирменный черный стиль в одежде теперь печальным образом подходил случаю. Взгляд Кирби скользнул дальше и остановился на двух гробах, стоявших в передней части церкви бок о бок; на каждом лежал простой белый венок. Гарри Джойс и Эдвард Блейк. Вскоре детективу снова предстояло пройти через это, только на этот раз с матерью. Он прикусил губу и подумал о Ливии, о ее секрете, который она хранила все эти годы. Он гадал, рассказывала ли она об этом священнику, когда изредка ходила исповедоваться. Кирби не был религиозен, несмотря на то что родные со стороны матери были католиками, и никогда не ходил на исповедь. Он не мог представить себе, что пошел бы признаваться в грехах священнику. Он спросил себя: а не этим ли мама оправдывала свое молчание все эти годы?
