— Что с тобой? Можно подумать, что ты увидел волка в своей овчарне! Да и курятник, насколько я знаю, у нас пуст… Зачем зря тратить порох? Оставь эту птицу в покое.
Он стоял на вытоптанной перед домом площадке с ружьем в руках и провожал взглядом маленькую хищную птицу, потом, не говоря ни слова, возвращался в кухню и перезаряжал ружье. Вид у него был какой-то странный, потерянный. Но ведь охотой-то на ястребов кладовую не пополнишь. Так же, как, впрочем, и сооружением водоемов и заделыванием дыр в стенах. Еще неделя прошла в мелких поделках и охоте на ястребов, потом, когда он однажды опять вошел в кухню с дымящимся ружьем, она не выдержала:
— Если ты хоть что-нибудь не заработаешь до жатвы, нам не свести концы с концами. Твой цемент сожрал наши сбережения до последнего франка. — Она присела к столу напротив него и, собравшись с духом, продолжала: — Я не хотела тебя огорчать, но… Тебе придется к кому-нибудь наняться, Рейлан. Я говорю так не потому, что хочу тебя обидеть… Если ты не принесешь в дом немного денег…
Полураскрыв рот, держа ружье на коленях, он внимательно глядел на нее, видимо, не улавливая смысла ее слов. Она рассердилась.
— Ну, как тебе проще объяснить… У нас совсем не осталось денег, ни гроша, понимаешь? Если бы отец не подсовывал мне время от времени сотню-другую… В этом году ни грибов не было, ничего! Одни каштаны, каштаны, каштаны, неужели они еще лезут тебе в глотку? А если неурожай! Или заболеет кто из нас? Ведь случись что с твоей матерью, нам даже за гроб заплатить нечем!
Голос у нее задрожал от слишком долго сдерживаемого волнения. Она встала и взволнованно заходила по комнате.
— Я уже давно собираюсь поговорить с тобой… Есть ведь люди лучше нас устроенные, а и они не выдержали, уехали — да вот не дальше как на прошлой неделе Рувьеры, ты их знаешь, из-под Кассанья. Он твой ровесник, пошел в жандармы, а ты ничуть не глупее его…
Рейлан встал и повесил ружье под балку; руки у него дрожали.
— Мне тяжело говорить с тобой так, но я вынуждена… После уборки урожая видно будет, но пока тебе надо искать работу, а то не на что будет даже табак купить, даже пороху для твоих ястребов… У меня осталось только на керосин, ореховое масло кончилось, нет больше ни сахара, ни кофе… А я, мне…
Она рухнула на стул и заплакала, закрыв лицо руками. Но, всхлипывая, она не переставала раздраженным тоном говорить:
— Неужели тебе-то все это не надоело, ведь ты уже пятнадцать, а то так и двадцать лет работаешь задаром! Твой отец от этого умер, мать сошла с ума, один только брат понял, что к чему. Я молчала, когда ты возился с водоемом, но не воображай, что очень весело таскать воду за целый километр… Я больше не могу, Рейлан, я больше не могу! Одна, целый день одна с этой сумасшедшей там, наверху… Мой отец болен и тоже совсем один в Мазель-де-Мор, и ведь мы прекрасно могли бы там поселиться все вместе, разводили бы кур, выращивали овощи, продавали яйца, молочные продукты… А что ты посадишь здесь? Ни цветка, ни грядки с петрушкой! Одни скалы торчат!.. Я тоже сойду с ума, если останусь в этом проклятом месте!
Когда она подняла голову, в комнате не было никого. Она кинулась к двери.
— Рейлан!
Он торопливо шагал к источнику, с ружьем за плечами.
— Рейлан! Вернись! Послушай!
Через несколько мгновений он исчез за холмом.
Вечером он не вернулся; ее томило беспокойство: мало ли какая глупость взбредет ему в голову после всего, что она наговорила? Убежать, не промолвив ни слова… Наконец, под самое утро, она услышала звук отворяемой двери и, спустившись, нашла на кухонном столе еще теплого зайца с раздробленной головой: он, видно, выстрелил почти в упор.
Он нанялся в Марвежоле к приятелю своего тестя — у того сына призвали в армию, и некому было помочь снять урожай груш. За вычетом еды и ночлега он получал пятьсот франков в день; в течение трех недель, пока длился сбор, это были золотые россыпи Перу. Сверхурочная работа позволила округлить сумму, и он принес домой ровно одиннадцать тысяч пятьсот франков плюс «начинка для пушки»: для себя он потратился лишь на табак да на порох. Это заставит Чернуху на время прикусить язычок. Да и урожай, несмотря на засуху, может статься, будет не такой плохой, как предполагали, если только не налетят грозы и не поляжет рожь перед самой жатвой. А когда закончится вспашка и сев озимых, придет пора, словно бы мелом отмеченная в его мозгу, пора рубки и заготовки леса; тридцать гектаров буковых лесов да с десяток общинных хвойных помогут ему отложить кое-что в железную коробочку и обеспечат их топливом на всю зиму.
В его радужной программе было лишь одно темное пятно: период больших снегопадов, загонявших его на лесопильню. Ведь жить как-то надо. Но не есть же чужой хлеб из милости… Он сплюнул в сторону Мазель-де-Мор. Яйца, овощи, молочные продукты… Как-нибудь и сам выкарабкаюсь.
— Это ты…
Она вышла к нему навстречу и трижды подставила ему щеку для поцелуя: за три недели, что он не видел ее, она изменилась, потолстела, черты ее лица расплылись, в глазах появился какой-то хитрый звериный огонек.