Он бросил деньги на стол (себе оставив всего один тысячефранковый билет).
— Вот видишь! — торжествовал он. — Ты волновалась понапрасну.
Поджав губы, она со вздохом спрятала деньги в железную коробочку. Он спросил, как обстоят дела там, на чердаке, с его матерью, вернее с тем, во что она превратилась.
— Она почти перестала есть, — сказала Мари, — и совсем взбесилась. Каждый раз, как я отношу ей затируху, пытается меня укусить! Но что вспоминать, теперь ты дома и сам будешь кормить ее; я не переношу этой вони…
Они молча поужинали салатом из помидоров, разумеется, из Мазель-де-Мор, куда она ходила в его отсутствие по три раза в неделю, чтобы чем-то занять время. Он пытался вызвать ее на разговор, желая удостовериться, что взял верх, но их снова разделяло молчание, нарушаемое лишь стрекотом насекомых и, несмотря на затененную прохладу кухни, сухое, точно трут, готовое в любую секунду воспламениться от малейшей искры; снаружи, где горное плато обратилось в огромную раскаленную жаровню, было так же, как и в доме, где за занавеской от мух что-то как бы кипело в масле и, перекрывая все звуки, угрожающе гулко тикали часы с маятником.
Когда он захотел налить себе воды, ему лишь со второго раза удалось приподнять кувшин.
Он был как громом поражен, увидев, что вместо воды стакан наполняется песком.
Мари глядела на него, побелев, как мел.
— Это еще что? — проворчал он сквозь зубы, не запнувшись ни на одном слоге. От волнения он переставал заикаться.
Злоба, скопившись, словно наэлектризовала комнату. Они оба медленно и одновременно встали из-за стола. Со звоном упала на пол вилка, казалось, все сейчас посыплется следом за ней.
— Это твой источник, Рейлан.
У него заходили желваки на скулах, вздулись жилы на висках и на шее, он широко разевал рот, чтобы дать выход душившей его ярости и разочарованию. Бесцветным, неестественно ровным голосом она приказала:
— Молчи. Сядь и выслушай меня. Потом делай, что хочешь!
Тут ее голос все-таки дрогнул. Именно это проявление слабости, а отнюдь не наигранное бесстрастие, утишило его ярость; он понял, каких усилий стоит ей сохранить спокойствие и не расплакаться у него на глазах. Ибо он отдавал себе отчет, что в такие минуты она перед ним робеет. Но зачем тогда понапрасну злить его? Чего ей еще не хватает?
— Уже неделя, как источник иссяк. Один песок — вот что я там нахожу.
— А водоем? — сказал он упавшим голосом.
— Вода, которая натекла в твой водоем, протухла; наверно, надо было хоть бы раз наполнить его и спустить. Вот уже неделя, как я хожу по вечерам в Сен-Жюльен с бутылью на тачке. Мне пришлось отвести в Мазель-де-Мор моих овец и твоего коня.
Насекомые смолкли, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов, которое болезненно отдавалось в сердцах супругов, усиливая напряжение; желая разрядить обстановку, Мари испустила какое-то кудахтанье.
— Вот, бедный мой Рейлан, какой подарок приготовила я к твоему возвращению.
Ошеломленный, обескураженный, он сидел некоторое время, не говоря ни слова. Потом встал и направился к двери, машинально прихватив по дороге ружье.
— Куда ты идешь в такую жару?
Ничего не ответив, он ринулся в пекло.
От терпкого запаха нагретого дрока было тяжко дышать. Небо напоминало озеро расплавленной ртути, линия горизонта таяла в дымке испарений, поднимавшихся над землей, как пар над котлом: невозможно определить, где кончается твердь и начинаются небеса. В ущельях жара стояла такая, что, казалось, окунаешься в кипящую древесную смолу. Уши закладывало словно ватой; потом стрекот насекомых вздымался вдруг, как сноп искр над жаровней.
А вокруг источника — ни единого насекомого, никаких признаков жизни: пустая низина, заброшенная, белая, как скелет, мертвая.
Он пощупал рукой песок, которым Чернуха хотела его напоить, и тотчас же, словно укушенный, отдернул руку — горячий, сухой, раскаленный добела песок! «Черт бы вас всех побрал!»
Вне себя от бессильной ярости Абель выстрелил в воздух — жалкое пуканье в оглушительном рыке жары, — выстрелил в небо, такое к нему безжалостное, вырывавшее у него изо рта воду и хлеб, доставшиеся с таким трудом. Но небо было невозмутимо и пусто, даже не оказалось и ястреба, на котором он мог бы сорвать убийственный гнев, наполнявший звоном его уши. Пинком ноги он сшиб деревянный желоб, шедший от источника. «Сволочь! Вот тебе, сволочь!» Все их сбережения пропали даром. И пот был пролит напрасно! Он работал, как негр, и вернулся к разбитому корыту, к высохшему роднику! Ничто ему не дается… Земля отказывается делиться с ним своими богатствами! Казалось, все на свете ополчилось против него, он с ненавистью посмотрел на свое ружье, которое явно было не в силах сотрясти небесные своды, весь мир против него ополчился: вечные неприятности, паскудство, западни, ждущие человека на каждом шагу, горести, убытки и ни одного подарка судьбы, ни одной милости от небес, им жалко даже маленькой грозы, которая наполнила бы цистерну. «Я бы тебе показал, господь бог! Попробуй только спустись сюда!»