А человек все-таки пропал. Не пришел ни на работу, ни домой. Но ни родные, ни сослуживцы об этом не заявили. Вернее, заявление поступило, но... лишь через полгода после его исчезновения. И сказать наверняка, что пропал именно тот человек, о котором рассказывал Владимиров, было совершенно невозможно.
Однажды апрельским днем, когда с реки сошел лед, раздался неожиданный звонок (такие звонки всегда неожиданны).
— Добрый день, — услышал следователь знакомый голос старшего опергруппы. — Помнится мне, осенью вы что-то разыскивали в реке...
— Да, было такое. Но мы ничего не нашли.
— Да, тогда поиски пришлось прекратить. Но теперь лед сошел, и... он всплыл. Я, конечно, не могу утверждать, что это именно тот самый, кого вы искали осенью, но место совпадает. Как раз напротив лодочной станции.
— Выезжаю, — коротко ответил следователь.
В карманах одежды сохранились документы. Владимирову тогда просто показалось, что Николай бросил их в воду. Видно, он посмотрел их и сунул обратно в карман. Пенсионная книжка инвалида третьей группы принадлежала учителю химии Ивану Александровичу Гусеву. Она размокла, листки слиплись, чернила расплылись, но в лаборатории удалось прочесть все записи. А деревянный протез вместо ноги не оставлял никаких сомнений в том, что это был именно Гусев. Подняли дело. Просмотрели описание одежды, которое дал полгода назад Владимиров. Оно было довольно неопределенное, но в общих чертах описанная одежда совпадала с той, которую показали следователю в лаборатории.
Судебно-медицинская экспертиза установила, что смерть наступила примерно около полугода назад, то есть где-то в ноябре, но... не от нанесенных ударов, а от утопления. Другими словами, Владимиров и неизвестный пока Николай, возможно, сами того не подозревая, сбросили в воду живого человека.
И снова Владимиров, зажав коленями сцепленные ладони, сидит в кабинете следователя.
— Как поживаете, Владимиров? — спрашивает следователь. — У вас все в порядке? Ваш друг Николай больше не появлялся?
— Какой он мне друг! Нашли друга... Я уж и забыл о нем.
— Рановато стали забывать.
— Что вы хотите сказать? Его нашли? Задержали?!
— Нет, Николая мы не нашли. Но мы нашли труп, судя по всему — того самого человека, о котором вы рассказывали.
— Вот видите, я не врал! А вы не хотели мне верить!
— Хм... Вы как будто даже гордитесь тем, что сделали тогда!
— Но я не врал! Ведь не врал же! Я все вам рассказал.
— А все ли? — следователь почти с состраданием вглядывался в побледневшее лицо Владимирова. Нет, оно не стало более мужественным. Стоило выразить сомнение в искренности его слов — и вот уже он судорожно вытирает о брюки взмокшие ладони.
— Вы хотите сказать...
— Я хочу сказать об экспертизе. Установлено, что тот человек умер уже в воде, вы утопили его, то есть он был лишь оглушен. И для меня сейчас важен вопрос: знали вы, что сбрасываете в воду живого человека, или нет? Вот заключение эксперта.
Владимиров взял листок бумаги, как-то косо подержал его перед глазами и положил на стол. Прочесть написанное он был не в состоянии.
— Если вы на самом деле не знали, что тот человек был жив, это смягчает вашу ответственность.
Владимиров промолчал. Он впал в какое-то оцепенение и не слышал слов следователя, не видел стакана с водой, который ему поднесли...
Как же получилось, что об исчезновении человека стало известно лишь спустя полгода? Сама собой напрашивается мысль, что прежде всего жена должна была поднять тревогу. Это естественно: пожилой человек, инвалид не пришел ночевать домой, не пришел и на следующий день.
Надо сказать, что Гусев неважно жил с женой. После очередной ссоры женщина крепко обиделась на своего мужа, больше того — разозлилась и, когда он исчез, сказала соседям, что он ушел и что ничего другого она от него не ждала.
— Думаю, дирекция школы должна была заявить о том, что Гусев перестал являться на уроки, — сказала она следователю. — Возможно, я не права, но мне казалось, что, обратившись в милицию с заявлением, я уподоблюсь тем незадачливым женам, которые мечутся между парткомом и профкомом, требуя вернуть в дом сбежавшего мужа. Именно это меня останавливало.
— То есть самолюбие? — уточнил следователь.
— Наверно, можно сказать и так. Я работаю в той же школе. Когда у меня спросили об Иване Александровиче, я ответила честно, что ничего о нем не знаю и что дома он не живет. У меня спросили, не знаю ли я, где его можно найти. Я ответила совершенно искренне, что не знаю.
— Здесь как раз перед вами был директор школы, — медленно проговорил следователь, листая протокол. — Он сказал мне, будто вы убедили его и вообще всех в школе, что Иван Александрович куда-то уехал. Это так?
— Нет. Я никого ни в чем не убеждала. Но в то, что Иван Александрович уехал, я верила сама.
— А ему было куда уехать? — спросил следователь.
— У него где-то в Воронежской области есть родственники.
— Вы писали туда, звонили?
— Нет.
— Почему? Ведь это так естественно — узнать, где человек.
