Наташка осторожно опустилась на подстилку, посмотрела на меня вызывающе снизу вверх, тряхнула распущенными волосами, изогнулась и широко расставила согнутые в коленях ноги.
Вокруг нее кружились мухи. Жирные черные насекомые садились на нее, путались в волосах. Наташка поначалу брезгливо сгоняла их, но потом не стала, она приняла игру. Мухи так мухи. Яма с трупами так яма с трупами. Так действительно интересно и здорово, и куда круче, чем на крыше. Будет что вспомнить.
Я опустился на нее, дрожащую то ли от возбуждения, то ли от холода, дышащую хрипло и отрывисто, я прижал ее к камням, крепко сжал запястья, посмотрел в ее глаза. Фонарь лежал рядом на камнях, бросая на Наташкино лицо длинные глубокие тени. Я почти ничего не мог разглядеть. Как жаль.
Мы занимались любовью, а из бездонной глубины каменного колодца поднимались гул, жадное, голодное рычание, холодный ветер.
Наташка прижалась ко мне плотнее, ей было холодно. И все-таки — страшно.
Она замерла на мгновение, отвлеклась от ласк и поцелуев.
— Что это?
— Это Дьявол, — прошептал я ей на ушко.
Вихрь клубящейся серебряными искрами тьмы вы рвался из ямы, закружился над нами и — упал. Обрушился, как лавина, смял, раздавил, разорвал на части.
Я услышал хрип Наташки, свой крик и вдруг увидел собственные руки, сжимавшие нежную белую шейку.
Сильнее…
Сильнее…
Еще сильнее…
Как же хорошо!
Я застонал в экстазе, тело мое пронзила судорога, и необычайная волна наслаждения прокатилась по позвоночнику — снизу вверх.
А руки еще сильнее сжались на Наташкином горле, сжались помимо моей воли и — может быть — даже вопреки ей. Мои руки мне не принадлежали, они были сами по себе…
Наташкины острые обломанные ногти царапали мне плечи, она вырывалась и брыкалась невероятно долго и очень сильно, но в конце концов она выдохлась. Скрюченные пальцы в последний раз скользнули по моей коже, упали, потом — конвульсивное движение, и Наташка как-то разом обмякла. Превратилась из мягкой, теплой девчонки в тяжелый и неповоротливый мешок.
Я заставил себя разжать пальцы — руки болели невыносимо и дрожали, как у паралитика. Сжав зубы, я взял фонарь и тут же едва не выронил его. Я посветил на распростертое на камнях тело, бесформенное, смятое, мертвое. На искаженное ужасом, посиневшее лицо, вытаращенные глаза, вывалившийся язык… Мерзость какая, а ведь всего лишь минуту назад девочка была такой хорошенькой… Она очень нравилась мне, я ее даже любил. И мне жаль с ней расставаться, печально сознавать, что я не прикоснусь к ней больше никогда, что ее уже нет… Она уже не моя…
Она — Твоя.
Я опустился на колени, подкатил Наташкино тело к яме и толкнул вниз. У-ух — и нету. Как будто и не было. Какое-то время я сидел около ямы, прислушивался, ждал тупого, гулкого удара, когда тело, наконец, достигнет дна ямы, но не услышал ничего.
Прав был Кривой, у этой ямы нет дна. Моя Наташка упала на руки повелителю Преисподней, где-то глубоко-глубоко и безумно далеко от этого мира…
Не знаю, сколько я сидел и ждал — ждал неведомо чего… Потом очарование ушло, серебряные искры превратились в жирных мух, и я почувствовал, что ужасно замерз и так устал, что нет сил шевельнуть даже пальцем.
Я заставил себя подняться, кое-как оделся, собрал Наташкину одежонку, кинул вслед за телом и пошел к выходу из пещеры.
Меня шатало из стороны в сторону, тошнило, у меня все болело, и голова гудела, как пустой чугунный котел.
Я шел, шел, шел, потом упал и уснул.
Помню тусклый свет, удивленное бородатое лицо и — больше не помню ничего.
На следующий день после свершения праведной мести Стас ушел на дежурство и не вернулся. Вскоре выяснилось, что он попал под машину… Может быть, и бывают подобные случайности, но мне почему-то не верилось, да и никому не верилось, по крайней мере, подобные предположения не высказывались.
Спустя сутки после исчезновения Стаса, когда мы уже начали подозревать самое худшее, позвонил его сослуживец из охранной фирмы и сообщил, что Стас жив, но лежит в реанимации.
После этого известия я, как никогда ранее, был готов к тому, чтобы идти сдаваться и уже на полном серьезе обдумывал эту идею. Соберу у Стаса на кухне все имеющиеся в наличии ножи и поеду к нашему осиротевшему бомжатнику, у которого уже, ручаюсь, появились новые хозяева.
Может быть, успею кого-нибудь убить, пока опомнятся…
Однако осуществить задуманное мне не удалось.
Почти не удалось.
Той ночью мы долго не ложились спать. Сидели на кухне, бесконечно пили чай и в основном молчали. Мы ждали. Нет, не того, что за нами придут — ждали звонка.
От друзей или от врагов. С угрозами или с плохими вестями. Мы смотрели на телефонный аппарат и молились про себя, чтобы он не зазвонил.
В начале второго ночи уснул прямо за столом Гошка, и мы отнесли его на кровать. В начале третьего решили ложиться сами, и уже пошли раздеваться, когда вдруг услышали шорох.
— Леша! — шепотом воскликнула Гуля и с ужасом воззрилась на входную дверь.
Я приложил палец к губам, сам чувствуя, как зашевелились на голове волосы — причем совсем не метафорически, в самом деле зашевелились.
