Еще несколько русских народных песен, характеризующих содержание и обрядность осенних праздников, приведены нами в приложении к этой главе.
У наших балтских собратьев период самайнских празднований напрямую был связан с почитанием памяти предков, как непосредственно ушедших членов семьи, так и великих героев прошлого.
Как пишет Дж. Длугош, в XV веке празднование времени душ, или духов, начиналось сразу после сбора урожая (конец сентября — начало октября); люди собирались в «лесистых рощах», каждый род возжигал свои костры, приносились еда и питье, и празднования, в ходе которых возносились жертвы богам и предкам, продолжались до конца октября.
Собственно точка Самайна — Velineses, последний день месяца, отмечался и по сей день отмечается балтами как домашний праздник, которому предшествует посещение могил и поминовение предков. На могилах накрываются «маленькие столы для мертвых» (Veliq statelis) со свечами и едой. В ходе собственно праздника стол засыпается соломой, поверх которой кладется чистая скатерть, а нее уже ставятся блюда и напитки. Перед началом трапезы глава дома наполняет жертвенную чашу (kauSas, ранее — kaukole, чаша, сделанная из черепа) зерном, мукой и солью и высыпает жертву в очаг, чтобы почтить «Всех наших мертвых друзей». Засим следует круговой рог с медом или пивом и собственно пир, в ходе которого особо почитаемым мертвым может ставиться пустая тарелка с чашей, символически наполняемые от всех съедаемых блюд. Перед пиром глава дома обращается к «теням мертвых, всем им, кто помнит этот дом», и приглашает их присутствовать на общем празднике на радость себе и живым.
…Запах подмокших прелых листьев, такой сытный, что, кажется, нельзя слишком долго и глубоко вдыхать его, трепеща радостным ожиданием… Серый бетон, потеки тусклых красок на стенах не мешают, мир слишком благостен и нетерпелив, чтобы ему помешать, тяжелые лапы слегка по-медвежьи, вразвалочку, цокают когтями по бетону, а потом внизу, на сырой земле, походка понемногу становится мягче; в такую ночь неспокойно спится в клетке, желтые глаза с вертикальными черными полосками зрачков взблескивают влажным огнем, но сегодня, слава Богам, клетки нет, нет и беспокойства, только сосущее нетерпение, взволнованная радость, с которой проминается под лапами земля знакомых троп; так-то вот, ни один изгиб не забыт, в каждом повороте столь же чарующего волшебства, что и прежде, ветви приветственно и влажно склоняются навстречу, осеняя мохнатый лоб первыми прозрачными каплями…
На границе леса замереть, на миг ощутив знакомое трепетанье в груди; окоем ласковых желтых огней и город, живущий своей жизнью — как-то никто из них не может понять, что такое этот ее Город, что он — сам по себе, что он — теплый и дружелюбно тычется в плечо, как мохнатый пес, заглядывает из-под руки туда, в темную влажную глубину леса; они всегда были в дружбе, этот Лес и этот Город, мы-то с тобой знаем, они помнят нас с тех самых пор, когда наши лапы еще не умели втягивать когти… Камень за спиной холодит ощущением уютной близости, той, что не предает, и каждое слово здесь звучит, как заклинание
Здравствуй, Мир
…как жаль, что ты не со мной…
Влажной темнотой зовущего Пути
…как жаль, что нельзя смотреть туда, вглубь, вместе…
Закляни этот миг на вечное трепетное ожидание, возьми меня в Круг оживающей Силы, в безмолвных вихрях белых огней
…прости меня, я так и не научилась говорить, я обещала, но не научилась идти вместе, почему ты не слышишь слов, произнесенных про себя, ты, такой невербальный, так мало осталось времени, скорее…
Поглоти мое отупевшее болью тело, обойми меня мягким прикосновением влажной Земли, ближе, еще ближе, в крови закипает безудержный ярый Огонь, радость, все черные зияющие провалы стонущей памяти затягиваются золотой паутиной
…где же ты, до последнего мгновения ожидаю легкой покалывающей боли, с которой кожа отзовется на прикосновение — точное и хрупкое, почти сплетенное с объятием мира, но все же — все же — оживляющее его своей отдельной жизнью, назвавшей себя по Имени…
Кружи, Вихрь, падите, Своды, раздайся, Земля, взвейся огненной спиралью, призываю тебя, Ветер
