Конечно, можно было бы спросить отца: «А какой была мама?» Всё-таки он уважал любопытство и убеждал дочь в том, что глупых и бессмысленных вопросов не существует. Но даже по прошествии семи лет со дня смерти матери он заметно напрягался и поджимал губы, когда при нём упоминали Кэролайн. Если он сам о ней заговаривал – ничего страшного, если кто-то другой – папа сильно расстраивался. Мэгги не хотелось причинять ему боль неуместным любопытством, тем более что сама она не помнила мать и ни капли по ней не скучала.
Александр поговаривал, что по картинам Кэролайн можно понять, какой она была. Мэгги думала, но вслух этого, само собой, не говорила, что невозможно стать ближе к маме только благодаря её картинам.
Три года она жила с любящей матерью, но знала её лишь по фотографиям и со слов знакомых. Говорили они всякое, чаще шёпотом: «Бедняжка», «Как же ей не повезло» или «Какое у неё скучное личико! А ведь мама была настоящей красавицей», и это Мэгги было особенно неприятно слышать. Какая разница, скучная у Мэгги внешность или нет? Какая разница, насколько красивой была её мать? Всё равно она мертва.
«Интересно, таится ли в бедной малышке тот же талант, что и в матери» – об этом тоже часто шептались при Мэгги. Ей самой гадать не приходилось, она знала, что рисует отвратительно. Её так и подмывало ответить: «Нет, ничего в бедной малышке не таится», но папа всегда говорил, что вежливость складывается не столько из хороших манер, сколько из доброты.
– Грубость ни к чему хорошему не приводит, – поучал он дочку. – Постарайся быть добрее.
Вот почему Мэгги молчала, как бы не сердили её приглушённые шепотки окружающих. Главное, что она сама знала о своей бездарности. Даже если она рисовала людей, а не овощи, они всё равно выходили похожими на уродливые картофелины, хотя Мэгги очень старалась рисовать аккуратно.
Само собой, неудачи никому не нравятся, и Мэгги не была исключением. Она не собиралась становиться ни художницей, ни поэтом. Она знала, что отец любит свою работу, но ничего не понимала в его стихотворениях – разбираться в них было так же нелегко, как искать дорогу в незнакомом городе без карты.
Ей нравилось читать, но сидеть целыми днями за столом она не хотела. Папа проводил в своём кабинете долгие часы, склонившись над запятнанной чернилами бумагой или глядя в окно. Порой он отрешённо смотрел в одну точку, будто видел в ней нечто, невидимое для других.
– Я не бездельничаю, – как-то раз объяснил он. – Я думаю или пытаюсь думать.
– Разве мысли не сами по себе появляются? – удивилась Мэгги. С ней иначе и не бывало, и Мэгги не сомневалась, что уж думать-то она умеет.
– Да, но когда пишешь стихотворение, в голову не всегда приходят нужные мысли. Поэтому я смотрю в стену и размышляю над ними.
