«Я рассмотрел возможность определения паонезского понятия «презенс», означающего волю к жизни, в терминах, доступных мышлению раскольников».
В голосе Палафокса появилась некоторая резкость: «И ты, конечно же, глубоко проанализировал мышление раскольников и досконально в нем разобрался?»
Удивленный подспудным неодобрением, Беран, тем не менее, не растерялся: «Конечно же, такой человек, как я, не успевший в полной мере стать ни паоном, ни раскольником, но отчасти воспринявший образ мыслей обеих популяций, наилучшим образом подготовлен к тому, чтобы делать подобные сравнения».
«Подготовлен, в этом отношении, лучше, чем такой человек, как я?»
Беран тщательно выбирал слова: «Для такого сравнения у меня нет достаточных оснований».
Несколько секунд Палафокс сверлил его неподвижным взглядом, но в конечном счете рассмеялся: «Нужно будет просмотреть твое эссе. Ты уже выбрал основное направление дальнейших занятий?»
Беран покачал головой: «Существуют десятки возможностей. В данный момент я больше всего поглощен изучением истории человечества — точнее, любопытным отсутствием в ней возможных, казалось бы, закономерностей развития. Может быть, в конечном счете, мне удастся выявить такие закономерности».
«Похоже на то, что тебя вдохновляют исследования наставника Арбурссона, телеолога».
«Я знаком с его идеями».
«Но они тебя больше не интересуют?»
Беран снова сформулировал ответ со всей возможной осторожностью: «Лорд Арбурссон — наставник Раскольного института. Я — паон».
Палафокс усмехнулся: «Структура твоего высказывания подразумевает эквивалентность двух состояний».
Не понимая, почему Палафокса раздражало такое предположение, Беран промолчал.
«Что ж, — с напускной важностью сказал Палафокс, — возникает впечатление, что ты продвигаешься и даже добился некоторых успехов». Он смерил Берана взглядом с головы до ног: «Кроме того, ты посещаешь космический терминал».
Смущенный покровительственными манерами наставника, Беран покраснел: «Да, посещаю».
«Значит, для тебя настала пора практиковаться в воспроизведении потомства. Не сомневаюсь, что тебе уже хорошо знакомы основные принципы?»
«Студенты моего возраста только и делают, что обсуждают этот вопрос. Лорд Палафокс, если это вас не затруднит, сегодня в космический порт прибыла…»
«Ага, становится понятен источник твоих затруднений! Ты знаешь, как ее зовут?»
«Гитана Нецко», — буркнул Беран.
«Подожди меня здесь», — Палафокс вышел из кабинета.
Через двадцать минут он открыл дверь и поманил Берана: «Пойдем».
У входа в усадьбу их ожидал аэромобиль с полусферическим верхом. В машине съежилась маленькая одинокая фигура.
Палафокс повернулся к Берану и пригвоздил его к месту строгим взором: «По традиции, родитель обеспечивает сына образованием, первой женщиной и своего рода беспристрастным наставлением. Ты уже пользуешься преимуществами образования. В машине — выбранная тобой женщина; этот летательный аппарат также в твоем распоряжении. Выслушай же мое наставление — слушай внимательно, так как никто и никогда не даст тебе более полезный совет! Ищи в своих мыслях остатки паонезского мистицизма и паонезской сентиментальности. Изолируй эти стимулы — но не пытайся изгнать их полностью, ибо в таком случае их скрытое влияние проявится на более глубоком, инстинктивном уровне». Палафокс поднял руку драматическим жестом, свойственным раскольникам в торжественные минуты: «Я выполнил свои обязанности и отныне освободился от них! Желаю тебе успешной карьеры, многочисленных талантливых сыновей и престижа, вызывающего зависть сверстников».
«Благодарю вас!» — столь же церемонно ответил Беран. Отвернувшись, он прошел к машине, сопротивляясь попыткам воющего ветра снести его в сторону.
Девушка, Гитана Нецко, подняла голову, когда он занял соседнее сиденье, но тут же отвела глаза в сторону и стала смотреть в пропасть, где блестела Бурная река.
Беран молчал, переполненный чувствами настолько, что ему не хватало слов. Наконец он взял ее за руку — холодную и вялую. Девушка сидела неподвижно и тоже молчала.
Беран попытался передать то, что было у него на уме: «Теперь ты под моей опекой… Я родился на Пао».
«Лорд Палафокс повелел мне поступить к тебе в услужение», — размеренно и бесстрастно ответила она.
Беран вздохнул. Он чувствовал себя отвратительно, его мучили угрызения совести — та самая паонезская сентиментальность и тот самый паонезский мистицизм, каковые настоятельно рекомендовал подавлять Палафокс. Беран поднял машину в воздух — преодолевая сопротивление ветра, аэромобиль быстро долетел от усадьбы Палафокса до корпусов Института и опустился у студенческого общежития. Обуреваемый противоречивыми побуждениями, Беран провел спутницу к себе в комнату.
Они стояли в помещении, отличавшемся скупостью размеров и обстановки, изучая друг друга в состоянии стесненного напряжения.
«Завтра попрошу, чтобы нам выделили комнату попросторнее, — сказал Беран. — Сегодня уже поздно».
Глаза девушки открывались все шире и шире; она опустилась на койку и внезапно зарыдала — тихими судорожными слезами одиночества, унижения и горя.
