Лети же в сонм теней, малютка-реполов,куда слепая ласточка вернулась,туда, где вьются голуби Киприды,где Лесбии воробушек, где Соколизраненный приветствует полетбратишки Буревестника, где страшныйубитый альбатрос сурово мститанглийскому матросу, где в отместкуфранцузские матросы на другомтаком же альбатросе отыгрались,где чайку дробью дачник уложил,где соловей над розой, где снегирьвыводит песнь военну, где и чибисуже поет юннатам у дорогии где на ветке скворушка, где воронто к ворону летит, то в час полночныйк безумному Эдгару, где меж небоми русскою землею льется пенье,где хочут жить цыпленки, где заслышатьмалиновки ты можешь голосок,где безымянной птичке дал свободу,храня обычай старины, певец,где ряба курочка, где вьется Гальционанад батюшковским парусом, где свищетво тьме ночей и ропщет Филомела,где птица счастья выберет тебя,где выше солнца подлетел орленоки где слепая ласточка, слепая…Лети туда, малютка реполов,ты заслужил бессмертие. Лети же![373]Реестр птиц как будто иллюстрирует ходячие фразы кстати, о птичках и птичку жалко (первая — из анекдота, вторая из кинофильма «Кавказская пленница») и термин-метафору крылатые слова. Все эти птицы — из книги А. И. Ульяновой о Ленине, произведений Державина, Пушкина, Батюшкова, Мандельштама, Блока, Горького, Чехова, По, Бодлера, патриотических песен и шлягеров, сказок и блатного фольклора[374] — в тексте Кибирова вновь становятся поэтическими символами души — вплоть до курочки рябы и цыпленка жареного. Они перечисляются как души всех авторов, исполнителей, читателей и слушателей, чье сознание сформировано этими образами. И оказывается, что в таком контексте названия этих птиц вновь способны выполнять свою роль: волновать, обобщать, символизировать. Пафос символов, переставая быть автоматизированным, оказывается убедительным.
Важно, что упомянутые Кибировым птицы неравнозначны в сложившемся культурном пространстве, а реполов, с которого начинается текст, и вообще не символизирован в русской культуре: он самая «неавторитетная» птичка, даже ее название мало кому известно. Но само составление списка здесь принципиально значимо: хаотичная совокупность образов, немыслимая для привычного поэтического пространства, существует в сознании человека. Судьба реполова, цыпленка жареного, ласточки, соловья-Филомелы и всей птичьей компании, объединенной Кибировым, — одна: возвращение «в чертог теней». Перечисленные существа равнозначны именно внутри этой целостности, но она распадается, и список становится поминальным.
Рассмотрим еще один тип литературного многоголосия.
В стихотворении «Исторический романс» звучат голоса и возникают образы из произведений Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Л. Н. Толстого, Достоевского, Некрасова, Блока, Хлебникова, Есенина, Ахматовой, Окуджавы, Галича.
В заглавии текста присутствует множественная игра значениями слов роман и романс. Историческими бывают романы как литературный жанр, но у Кибирова речь идет о романе любовном, который и становится метафорой исторического пути России. Один из формальных аспектов этой языковой игры дает читателю возможность мысленно отделить последнюю букву («с»), то есть прочесть заглавие стихотворения с ёрнически архаизирующим «словоерсом»: Исторический роман-с[375].
Прежде всего «Исторический романс» представляет собой парафраз стихотворения Н. А. Некрасова «Тройка», ставшего популярным романсом:
