Это слово в стихотворении могло бы восприниматься как семантически производное от словарного боец — ‘воин’, но здесь акцентируется не преемственность контекстуального значения, а его независимость. Можно представить себе такую логику в конструировании авторского слова: общелитературное значение слова боец — не единственно возможное для языка. То, что этим словом назван активный и в идеале смелый деятель, системно закономерно, но исторически случайно, ибо система допускает и образование слова от глагола бояться. Существует слово бояка с тем же корнем (оно употребляется в языке детей или применительно к детям). Следовательно, нормативное лексическое значение боец — ‘воин’ не основано на системной необходимости, оно не определяется ни составом слов, ни способом словообразования. А если так, то корень — бой- противоречив по смыслу (энантиосемичен). Слово трус слишком порицательно, языку нужен и его более мягкий, необидный синоним, которым и могло бы стать слово боец. В стихотворении слово боец двусмысленно: с одной стороны, бойцом можно было бы назвать мужчину, активного в отношениях с женщинами, но местоимение всего придает этому слову противоположный смысл.
В лингвистические эксперименты Александра Левина вовлекаются все грамматические категории — и классифицирующие, и словоизменительные.
Рассмотрим пример, связанный с категорией рода: стихотворение «Тридцать первого числа…»[460]. В этом тексте лексическая омонимия, наложенная на перемену грамматического рода, — не просто игровой прием, а такой элемент поэтики, который придает тексту трагическое звучание:
Тридцать первого числав небе лампа расцвела,тыща жёлтиков стояла,а кругом трава росла.Грозди белые с каштанов грузно свешивались вверх.Мы носили нашу сумку в продуктовый магазин,мы меняли наши деньги на картошку и батон,мы смотрели, что бывает тридцать первого числа.Тридцать первого числалета красная пришла.Пудель белая бежала,мелким хвостиком трясла.Серый ворон хрипло крякал шерстяною головой.С червяком скакал довольный предпоследний воробей.Кот мяукал христа ради, разевая нервный рот,с ним задумчиво ходила кошка, полная котят.Тридцать первого числажизнь весёлая была,даже музыка игралатридцать первого числа.В третьем-пятом магазине мы купили молока.Нам играли трали-вали в полыселой голове.Мы смотрели мульти-пульти в минусовые очки,и тягучим чёрным мёдом солнце плавилось во рту.Тридцать первого числанаша очередь пришла,чья-то ласточка летела.Лета красная текла.А за нею, ближе к ночи, нам отведать довелосьасфоделевого мёда на цветущем берегу,где стоим мы, прижимая к нашей призрачной грудидве картонные коробки с порошковым молоком[461].Первое употребление словосочетания лета красная — традиционный поэтизм фольклорного происхождения лето красное со сдвигом в роде. Замена среднего рода женским имеет прочную опору в народном языке: это диалектная утрата среднего рода словами с непроизводной основой в результате редукции заударного слога[462]. В той же строфе и слово пудель меняет свой род, напоминая историю слова лебедь, у которого есть то же определение, но в качестве постоянного эпитета: лебедь белая.
