По мере того, как наблюдающий персонаж — Б. Н. Ельцин — вбирает в себя эти ошеломляющие впечатления, меняется его имя. Имя сначала дается с фонетической метатезой Борису Нелокаичу, — во-первых, намекающей на его русское пристрастие к спиртному, от которого приходится воздерживаться при исполнении служебных обязанностей; во-вторых, на то, что даже и ему эти гастрономические роскошества и разнообразные предметы неведомы. Затем, в написании Boris Нелокаеvitch, транслитерация варварски смешивается с русской графикой: имя, таким образом, приобретает недовоплощенную «американскость» и становится в один ряд с варваризованными названиями продуктов и предметов. А реальный супермаркет (у Левина — супермаркер: то ли персонаж не может выговорить иностранное слово, то ли это нечто ‘в высшей степени маркированное’) превращается в конце текста в цукермаркерет — обозначение сладкой мечты.
В своих виртуозных лингво-поэтических экспериментах Левин часто проникает в глубокие пласты языка архаического Например, во фрагменте из стихотворения «Катание на лыжах» глагол бодает приобретает забытое значение ‘прокалывает, пронзает, которое задержалось только в медицинском термине прободение:
Бодает накренённый снегупорный лыжный человек,влезает на тугой бугор,вдыхает через нос простори выдыхает через носсвистящий дым, как тепловоз:ему тепло, ему везёт:он скоро на бугор вползёт.(Левин, 2007: 22)Этот лыжник назван упорным не только потому, что он старательный: он упирается палками в снег, и мы видим, что упирается он как бык (потому что бодает). Так древние значения слова вместе с современными создают образ убедительно объемный и многомерный.
Вольное обращение с грамматикой у Левина основано на замечательной лингвистической интуиции. Игровая стилистика создает формы, вполне возможные и когда-то бывшие в языковой системе:
В завершающем тазуу!утопили мы козуу!Но сидели на теле-гехитромудрые страте-гии один из них достал (а хрен ли толку!)и один из них достал (ну ты уж скажешь!)и один из них досталкогда четвёртый пересталС той поры пошла водаа?лягушки стали господаа!вышел кукиш из карма-навынул ножик из тита-наобвалился потолок (скажи на милость!)обвалился потолок (подумать только!)обвалился потолокно никто не уволокТут приехали в теле-гехитромудрые страте-геи один из них досталто чем пятый пересталИ восстала из таза (ей-богу правда!)и восстала из таза (ну это ж надо!)и восстала из тазаобновлённая козаИ восстала из таза (ну, это слишком!)и восстала из таза (да ладно, чёрт с ней!)и восстала из таза (в натуре!)обновлённая коза[501].Интересно, что при первом упоминании стратегов на телеге автор следует современной грамматике, а при втором упоминании, как будто разрезвившись и полностью подчинившись рифменной стихии, он ставит существительное в ту форму, которая была в древнерусском языке: окончание в слове стратеге аналогично окончаниям в словах граждане, крестьяне, бояре, унаследованным современным русским языком от склонения на согласный звук. Эффект узнавания родной грамматики оказывается еще выразительнее оттого, что слово стратеги — относительно новое, заимствованное и стилистически маркированное как научное или официально-деловое.
Большинство проанализированных текстов показывает, что Левин очень любит включать в свои стихи и песни и даже в книги имена собственные. Рассмотрим текст без языковых деформаций, в котором ряды имен движут лирический сюжет.
