ПЕРВАЯ БАБОЧКАчешуекрылые книжки взлетали стоймяпрямо в лицо мне летели шурша по траветенями своими китайчатыми на подъезде к москвеу железнодорожной насыпи где загорала семьярасстелив одеяло больничного цвета из техпод какими никак не согреться когда зацвелачеремуха и газету без месяца и числаветер гонит за поездом ветер библиотекнакрывает ею как типографским сачкомраннюю бабочку первую — помнишь перепечатанный Даргде-то в уральском журнале на землях заволжских болгарпермяков черемисов еще кого-то о комникогда и не слыхивали но чьи стоймячешуекрылые книжки взлетают ранней веснойвдоль дороги в кордоне огражденном тремявременами глагола, как тюремной стенойограждены бутырки плывущие в параллельСеверной ветке… не лучше ли старый стильпо которому все еще длится Апрельпока ты маешься в мае отыскивая Итильна исторической карте среди переименованных городовгде-то на линии Царицын — Казаньгде переводят Рильке и звучит его Часословна рассвете по местному радио в дослужебную рань[244].Стихотворение написано в 1989 году, после пожара в Библиотеке Академии наук в Ленинграде.
Книга уподоблена бабочке не только по сходству (раскрытые страницы книжки похожи на крылья), но и по функции: в народной мифологии бабочка предстает воплощением человеческой души.
Тропы этого стихотворения представляют собой переплетение интертекстуальных элементов.
Образом книги-бабочки здесь объединен фразеологизм книжный червь со строками Державина: Как червь, оставя паутину / И в бабочке взяв новый вид, / В лазурну воздуха равнину / На крыльях блещущих летит («Бессмертие души»)[245].
Выражение чешуекрылые книжки, скорее всего, восходит к стихотворению Мандельштама: Ветер нам утешенье принес, / И в лазури почуяли мы / Ассирийские крылья стрекоз, / Переборы коленчатой тьмы. <…> И, с трудом пробиваясь вперед, / В чешуе искалеченных крыл / Под высокую руку берет / Побежденную твердь Азраил («Ветер нам утешенье принес…»[246]). В другом стихотворении Мандельштама есть и слово китайчатые — в образе, соединяющем мотыльков и китайчатую ткань: Еще мы жизнью полны в высшей мере, / Еще гуляют в городах Союза / Из мотыльковых, лапчатых материй / Китайчатые платьица и блузы («Еще мы жизнью полны в высшей мере»[247]).
Слова Кривулина тенями своими китайчатыми основаны и на выражении китайские тени (‘театр теней’).
У Г. Иванова есть цикл очерков и воспоминаний 1924–1930 годов под общим заглавием «Китайские тени»[248]. Из многочисленных поэтических упоминаний китайских теней выделим стихотворение Пастернака «Вечерело. Повсюду ретиво…» со строками А вдали, где как змеи на яйцах, / Тучи в кольца свивались, — грозней, / Чем былые набеги ногайцев, / Стлались цепи китайских теней. / То был ряд усыпальниц, в завесе / Заметенных снегами путей / За кулисы того поднебесья, / Где томился и мерк Прометей[249].
